— Мы тут не в прятки играем, Гарри, — тихий, холодный голос Волан-де-Морта звучал совсем рядом. Раздался очередной взрыв смеха Пожирателей смерти. — От меня не спрячешься. Может, ты устал от нашей дуэли? Может, ты хочешь, чтобы я закончил ее сейчас, Гарри? Тогда выходи, Гарри... выходи и поиграй... это будет быстро... и может быть даже не больно... я не знаю... я никогда не умирал...
— Не будешь? — тихо переспросил Волан-де-Морт. — Не скажешь «нет»? Гарри, прежде, чем ты умрешь, я должен научить тебя слушаться старших... может, поможет еще одна маленькая доза боли?
Волан-де-Морт занес палочку, и прежде чем Гарри успел что-либо сообразить, его снова настигло заклятие Круциатус. Боль была настолько сильна, что, казалось, заслонила собой весь мир, так что он не мог даже понять, где он... раскаленные добела ножи пронзали каждый сантиметр кожи, голова готова была разлететься на куски от боли; он кричал так громко, как никогда в жизни...
— Мы должны поклониться друг другу, Гарри, — сказал Волан-де-Морт, слегка склонившись. При этом лицо его все равно было обращено к Гарри. — Ну же, приличия надо соблюдать... Дамблдор был бы рад увидеть твои хорошие манеры... поклонись смерти, Гарри...
Загадка Сфинкса
Мой первый слог проворней всех слывет по праву
Он очень быстр на руку, ногу и расправу;
Второй мой слог есть плод окружности решений
Ее с диаметром законных отношений.
Мой третий слог — абстрактно названный мужчина
Ни цвета кожи, ни фамилии, ни чина.
Сложив их вместе, существо ты образуешь,
Какое ты скорей умрешь, чем поцелуешь.
(Скорпион)
— Любопытство — не порок, — покачал головой Дамблдор. — Но его надо держать в узде...
Никогда себя не стыдись. Злыдни всегда найдутся. А ты плюнь на них, другого они не стоят.
Странно, когда чего-то страшишься и отдал бы все, лишь бы замедлить время, оно, наоборот, мчится, как сумасшедшее.
Три заклятия — Авада Кедавра, Империус и Круциатус — известны как Преступные заклятия.
Империус — «Империо» (полная управляемость)
Круциатус — «Круцио» (боль)
Авада Кедавра — «Авада Кедавра» (заклятие смерти)
Трансгрессия — дело очень трудное. Маг исчезает в одном месте и мгновенно появляется в другом.
Трансгрессия — дело тонкое, легкомысленное отношение к нему может привести к печальным последствиям.
Мой папашка не раз мне втолковывал: "Умным прослыть приятно, а дураком - полезно".
Неудовлетворенные амбиции начальников хуже всего сказываются на подчиненных.
Все мы меняемся Шадни. Каждый день,каждый час,каждую минуту. И лишь от нас самих зависит в какую сторону...
Молодой человек, вы меня убедили, что мой сын не только преступник, но и жертва. И это так. Мне ли не знать его душу? Кажется, теперь я сумею простить его, по крайней мере, смогу молиться за него. И что не говори, я ведь тоже виновата и перед сыном, и перед вами. Так что это не помощь, а искупление.
« — Вопросы есть?
— Да, — я ещё сильнее выпятила грудь. — В туалет можно выходить?
Губы Разумовского чуть дрогнули.
— Можно. Но не засиживайтесь.»
Даже изменяя мне, этот гад никогда не отделял себя от меня. И сейчас строил планы на наше общее будущее вместе с чужим для меня ребенком. И это не цинизм — это его вера в незыблемость нашей внутренней связи и наше общее всепрощение.
— Я же не сказала тебе главного — дело-то в том, что он предложил возобновить, так сказать. А у самого кольцо на пальце… Он, Аня, меня тогда так размазал — тебе с твоим Андреем и не снилось! В землю втоптал, искорежил всю, я годы отходила! А теперь так просто — скучал, жалею, помню.
— Проблемы? — Финик приоткрыл один глаз.
— Большие и неотвратимые. Ума не приложу, как мне уложиться в решение многих задач одновременно, не разрываясь на десятки маленьких фей.
Все что я тут пережила — только для ее спокойствия? Да он просто ненормальный! Ну нельзя же не понимать… он просто не может не соображать — чего мне стоит все это?
Что бы там ни стояло на кону, чья бы это ни была жизнь — расплачивалась за нее я, хотя тоже не заслужила этого. Мне плевать на чужих остальных — и тогда и сейчас, пусть это даже отдаленно не пахнет человеколюбием. Но моя совесть в этом плане чиста — я никогда не пыталась устроить свое счастье за чужой счет. А Вовка? Он в чем виноват? Что же он свою совесть за наш счет отмывает и полощет?
Перед тобой — виноват страшно… И она не заслуживает ненависти, а я ловлю себя на том, что близко к этому, близко…, а она ведь тоже не виновата в том, что полюбила мразь, что больна и беспомощна, правда? Виноват во всем я.
А я? В чем виновата я — думала я, слушая его и даже не пытаясь поддерживать разговор. Просто слушала.
Мы поговорили… Вернее — говорил он, а я просто слушала, глядя на бледные завитки узора на ковре. Я до сих пор не уверена, что знаю как к этому относиться. Все равно остались неясные для меня моменты, которые я никогда не стала бы уточнять, даже если бы очень хотела этого. Но основное я поняла — все он делал правильно, но не для нас с Вовкой.
Красные глаза, красный нос, красный свитер — полная цветовая гармония.
Вид у него был мрачный. Если бы Юрьевский был тучкой — клянусь, из него бы в этот момент пошёл дождик…
— Я её за дело уволил.
— Да за какое дело?! Под горячую руку тебе наверняка попалась. Признавайся, уронила тебе на ногу цветочный горшок? Или, может, забыла почтительно поздороваться?
«Нет, всего лишь бухала на работе».