— Дыши и не смотри вниз. Закрой, то есть, открой глаза.
— Я боюсь.
— Тогда бойся, но шагай. Потихоньку. Я здесь.
Простые слова, но они, как ни странно, действуют.
Поминутно поскальзываясь и балансируя руками для ровности, я заскочила в свой любимый переулок и врезалась в кого-то.
— Извините, — жалобно вякнула я, таращась на человека.
— Здравствуйте, Нина, — твердые пальцы ухватили меня пониже локтя, выравнивая положение.
— Здравствуйте, Захар, — с некоторой оторопью поздоровалась я. — Извините, скользота такая, а в моих ботинках только в шоу выступать…
— Звезды на льду? — хмыкнул он, не выпуская моей руки.
— До звезд мне далеко, — созналась я. — К парнокопытным ближе.
Твою ж мать, да что ж это за платье такое! Она когда передом стояла к нему, дышать еще можно было, а уж когда спиной повернулась — как будто под дых дали кувалдой — весь воздух из груди вышибло. Он такую спину только на фотографиях в мужских журналах видел, и всегда спокойно считал, что это фотошоп, а в природе таких спин не бывает. Молочно-белая, все изгибы, впадинки, позвонки, открыта до ямочек на пояснице… Он с трудом сглотнул и перевел взгляд на потолок, радуясь, что куртка на нем длинная, потому как в штанах стало тесно до неприличия.
— Тебе этот фартук очень идет, — тихо мурлыкнул он мне в ухо. Я довольно заулыбалась. Казалось бы, чего такого сказал? А как будто лучше ничего в жизни не слыхала. — Бант особенно тут… К лицу можно сказать.
Я развернулась и с подозрением изучила его лицо.
— К заднице, может, все-таки, — грозно спросила я, а Захар захохотал.
— Я-то думаю, чего у тебя лицо такое, странное!
— Которое? — рассвирепела я. — Это? — я помахала перед нами мокрой рукой, и Захар закрылся от брызг. — Или то, к которому бант идет?!
— Чего Зойка так копотит? Все ж нормально, неделя плюс-минус к сроку — это ж в порядке вещей.
— А ты откуда знаешь?
— У меня племяш есть, — напомнил он, улыбаясь.
— Зойка, — вздохнула я, косясь на балкон. Подруга нахохлилась там под курткой, и, кажется, подкуривала одну сигарету от другой. — Они с Толиком десять лет женаты. А детей нет. Три раза она детей рожала. Все три раза — мертвых.
— Господи, — пробормотал Захар, прижимая меня к себе.
— Я боюсь сделать тебе больно. Навредить. Еще как-то обидеть.
— Бойся, — серьезно согласилась я. — Пока ты этого боишься — человек. А когда перестанешь — животное.
И есть Жизнь. Для неё нет мер. Всё из неё — и Свет, и Тьма. Она не делит добро и зло, она не мерит. Она просто лоно, из которого рождается всё. И она любит всех равно, потому что мы дети её.
– Тогда держись крепко, девочка моя, и ничего не пропусти, потому что я собираюсь доказывать свои чувства всеми возможными способами и, пожалуй, начну с самого любимого.
– Перестань обманывать и меня, и себя. Мы оба знаем, зачем ты здесь.
Он наклоняется ко мне и легко касается моих губ своими. Чувствую, как сердце ускоряется. Он, безусловно, прав. Не зря же я вообще обдумывала все это. Почему бы мне не рискнуть? Всего один раз…
Давно не была на природе, а здесь хорошо, тихо, красиво. И клубнику сажать не надо! Что для меня самое критичное. Родители на дачу как едут, я отнекиваюсь всеми правдами и неправдами, чтобы не заниматься вот таким вот, к верху попным отдыхом.
– Дочь? У тебя есть дочь? Красивая, – говорит он, внимательно наблюдая за Милой. – У тебя есть дочь, Алекс, – поправляю его, – у нас. – Ты в своем уме, Настя? У нас ничего не было, я не хотел становиться твоим первым. – Но стал им.
Я так и не смогла забыть свою первую любовь. А как же её забыть, если сын – копия Кирилла!
Месть – это удовлетворение чувства чести, как бы извращенно, преступно или болезненно это чувство подчас ни проявлялось.
Она не оставила идею вытолкать нас с Лизой из убогого захолустья в цивилизацию. Я и сама понимаю, что в нашем городке жизни нет. Хорошо, что Олежка растёт крепким и здоровым ребёнком, иначе бы я побегала – получить квалифицированную помощь педиатра у нас нереально.
Моё сердце принадлежало ему, даже если у него не было сердца, которое бы он, в свою очередь, мог отдать мне.
Поистине, начинаешь мелочи ценить тогда, когда потеряешь.
это 2025-6
– ага, выходи чудище, не бойся, я тебя сама боюсь.
в любом случае обо мне пойдет молва дальше, а прием, как ни крути, все равно будет ассоциироваться с необычными угощениями и новым ароматным маслом. Всё реклама.
Может, даже будут сочувствовать бедной сиротке, у которой хотели отобрать все, даже жизнь. Впрочем, это уже и не особо важно.
Черт, не знаю, кому этот дуршлаг проболтался еще, но Брит неспроста мне звонит. Убью.
Теперь он загнан в угол. Вот только я не рассчитываю, что загнанный зверь становится втрое опаснее
как говорится, подумаю об этом завтра, а сейчас у меня и без этого дел по горло.
Материнская любовь – это особое чувство, выше всех остальных.
...стоит только что-то запланировать, и всё пойдёт кувырком.
... битва – это ещё не вся война.