Лучшие записи группы

Наверное, в этом и состоит залог счастливого замужества: не стараться переделать человека в угоду своим собственническим желаниям. Не пытаться его контролировать и давить, заставляя подчиняться своей эгоистичной воле. А принимать его целиком, с достоинствами и недостатками, пытаться находить взаимовыгодный компромисс для обеих сторон. Хоть это и трудно. Но никто и не говорил, что будет просто. Легко любить, когда все хорошо. Но тогда это уже не любовь, а элементарное удобство. Попробуй продолжать любить, когда тяжело и хочется сбежать, или прибить человека к чертовой матери, а часто и все вместе. Сложнее всего простить. Полностью, несмотря ни на что, простить и сохранить… самое главное, важное и ценное в жизни.

– Ни один человек не должен учиться у другого. Каждая личность должна предельно развивать свои способности, а не пытаться подражать кому-то.

Правду о себе страшнее всего раскрывать близким.

***

***
Да, ложь бывает сладкой, и да, иногда унизительно хочется именно лжи, потому что правда убивает, выворачивает наизнанку.

***

***

***

***

***

Люди говорят, что ждать тяжело. Наивные. Намного тяжелее уже ничего не ждать. Ведь ожидание- это надежда.

- Что ты, мужчина, можешь знать о том, как любят женщины? Вы думаете, что любовь рождается из вожделения, что достаточно лишь доставить наслаждение, осыпать комплиментами и подарить пару дорогих побрякушек, чтобы мы открыли вам сердце. Не скрою, многие из нас в юности тоже путают влюбленность с любовью. Однако рано или поздно угар схлынет, и тогда женщина откроет глаза, посмотрит на своего спутника трезвым взглядом и поймет, что не любит. Потому что он никогда ничего не делил на двоих, считая женские чаяния и проблемы не стоящими внимания глупостями. Да, мы влюбляемся в речи, Корион, но любим за дела.

У неба, как и у жизни, разные краски. Нужно лишь правильно выбрать единственную, только свою, уникальную палитру, чтобы рисовать шедевральные картины собственных мечтаний, желаний, открытий и надежд.

— Лис... Послушай меня внимательно. Когда ты делаешь что-то плохое, ты делаешь это не только против других людей, но и против себя. И действует твой поступок не только на окружающих — на тебя тоже. Причём гораздо сильнее. То, что ты пришла просить прощения у меня, — это и есть проявление подобного действия, Лис. Ты маешься от чувства вины, в глубине души понимая, что поступила плохо. Знаешь, что будет дальше?
— Что? — Голос девочки слегка дрожал. И ладошка, которую я сжимала в своей руке, была холодной.
— Что-то должно победить. Угрызения совести — это неприятно и больно, поэтому ты либо перестанешь поступать плохо, чтобы ничего подобного больше не ощущать, либо… убьёшь в себе совесть. Просто перестанешь переживать за других людей. Станешь жестокой, словно какая-нибудь злая колдунья. Думаешь, откуда берутся злые люди? Не рождаются же они такими. Нет, не рождаются. Просто, однажды совершив плохой поступок и осознав, что им не нравится чувствовать вину, они убивают в себе доброту и человечность.
***
— ... чтобы быть умным, обязательно нужен диплом о вышке?
— В нашем мире — да!
— Значит, я живу в другом мире, — он пожал плечами. — Знаешь, ко мне один раз пыталась устроиться секретарём женщина с тремя высшими образованиями. Я ещё тогда сделал вывод, что, чем больше у человека дипломов — тем у него хуже… нет, не только с умом — с идентификацией себя и того, чем он хочет заниматься. Потому что любая профессия требует времени — сначала учёба, потом работа. Минимум лет пять нужно проработать где угодно, чтобы считаться хоть кем-то, а не человеком с улицы. И вместо того, чтобы углубляться в выбранную профессию, человек скачет по институтам. Одна специальность, другая, третья… В результате во всех он — ноль. Ну максимум двойка по десятибалльной шкале. Понимаешь, о чём я? Лучше быть профессиональным поваром, художником, да хоть мусорщиком — но не никем с тремя дипломами.

В полночь вселенная пахнет звёздами.

— Так для расстроенной девушки это же первое лекарство, новых платков да поясков накупить. Наденешь их и чувствуешь себя совершенно не той, какой была до этого, и все беды-печали вроде как тоже уже и не твои.

Аббат знал, что ожидание – грех. Следует ценить каждое мгновение. А ожидание – это неуважение по отношению к будущему и настоящему одновременно. И все равно он их ждал.

– Во время войны вы не осуществляете права личного суда. Опасно вот что: как только человек внушит себе мысль, что он знает, кому следует разрешить жить, а кому нет, ему недалеко до того, чтобы стать самым опасным убийцей из всех существующих – самонадеянным преступником, который убивает не ради выгоды, а по идейным соображениям. Он узурпирует функции le bon Dieu[Господа бога].

Глаза слепы. Искать надо сердцем.

Каждый человек приходит в мир сей, дабы выполнить свой долг, будь тот долг ничтожен или велик, но чаще всего человек и сам этого не знает, и природные его свойства, его связи с ему подобными, превратности судьбы побуждают его выполнить этот долг, пусть неведомо для него самого, но с верой, что он действует никем не понуждаемый, действует свободно.

«Но если трогательность нежных слов

Не может вас ко мне расположить,

Тогда — как воин, а не как влюблённый —

Любить меня вас я заставлю силой.»

           Два веронца

Но человек вынужден мириться с безумием жизни, принимая все ее сюрпризы либо с бессильной яростью, либо с унылым безразличием. И никто не может найти выхода, разве что выбрав смерть.

Это я к тому, что преданность, она, знаешь такое дело, непостоянное.
***
– Тони, дай пива! – крикнула, перекрывая шум негромкой музыки.
– Тебе какого, Каи?
Глядя в глаза Навьена, я ответила:
– Темного, крепкого… с привкусом горечи.
Еще глоток, с огромным удовольствием, и я констатировала:
– Горькое, очень горькое, примерно как предательство, да?

***

Это знаешь… как хороший кофе, поданный в хорошей кофейне – напиток, который притягивает оформлением, ароматом, вкусом. Ты – притягиваешь. Неявно. Не сразу. Но чем больше на тебя смотришь, тем меньше хочется отвести взгляд.

***

Ложь льется потоком, и только правду приходится кропотливо собирать по осколкам собственного мировоззрения, мироощущения, миропонимания…

***

«Мама, смотри, звезды падают», – мой звонкий голос откуда-то издалека, из детства, из сердца.
«Они не падают, они сгорают без остатка, – тихий ответ матери».

***

Для кого-то жизнь что-то основательно длинное, для кого-то – яркая вспышка метеорита.

***

Бывают дни, в которые просыпаться не хочется. Ты понимаешь, что как бы надо встать, но… вставать нет никакого желания. Лежишь, с закрытыми глазами, и открывать не хочется.
Ничего не хочется.
И мозг старательно ищет повод заставить тебя двигаться.

***

Тут штука такая работает – когда ты молчишь, всегда кажешься умнее, чем есть на самом деле

Подъезд был похож на пещеру кошмаров. По стенам заметными струями бежала вода, заливая пол и ступени, в воздухе густым туманом висел горячий пар, удушающе пахло плесенью и канализацией.

Посреди этого ужаса стоял председатель ТСЖ и с безысходностью рассматривал развернувшийся коммунальный ад.

– Аристарх Семенович, что случилось? – спросила я, зажав нос и изумленно оглядываясь по сторонам. – Русалки снова затопили соседей?

– Затопили, – кивнул домовой, продолжая разглядывать испорченные стены. – Но не русалки. На седьмом этаже стояки прорвало – канализационный и водяной. А в сорок второй квартире еще и трубы – все, что были. Даже батарея подтекает. Там теперь не этаж, а Венеция.

– Я смотрю, Венеция здесь повсюду, – покачала головой я. – В сорок второй, говорите? Не та ли это квартира, из которой позавчера балконное окно вывалилось? А три дня назад что-то взорвалось?

– Она, – со вздохом кивнул Аристарх Семенович. – Ты, Алиса, когда к подъезду шла, аварийную службу не встречала?

– Нет.

– Я тамошних ребят вызвал полчаса назад, а их нет и нет. Я уже упарился воду магией держать! И русалки, как на грех, с работы только вечером вернутся…

– Давай-ка, Семенович, я тебя сменю. – Звонко шлепая ногами по разлившимся лужам, подошла Глафира Григорьевна. – А ты аварийщиков поторопишь.

Домовой кивнул и, уступив место колдунье, ушел в свою квартиру. Соседка взмахнула рукой, и струи, бежавшие по стенам, стали значительно меньше.

– Давненько у нас такой аварии не было, – сказала она. – Не дом, а водопад!

– Странно это все, – заметила я. – Последние полторы недели в сорок второй квартире чего только не случалось! Глафира Григорьевна, ее жильцы, случаем, не прокляты? Не могли они насолить кому-нибудь из соседей-колдунов?

– Конечно могли, – усмехнулась старшая по дому. – Ты с ними знакома, Алиса?

– Нет.

– Повезло. А я знакома, и Аристарх тоже. Эти Любка с Витькой страсть какие шумные, как дебоширы с девятого этажа. То дерутся, то музыку на полную громкость включают, то спирт самодельный гонят, то дискотеки устраивают. С ними второй месяц половина дома воюет. А больше всех Аркадий Петрович. Он от них как раз через стену живет.

– Да вы что! – ахнула я.

Соседка махнула рукой.

– Не повезло ребятам, да. Прочие-то колдуны свои квартиры чарами тишины окружают, до шума и криков им дела нет. А Петрович таким колдовством не владеет. Сама знаешь, его магия особенная. Причем настолько, что лучше бы ее не тревожить. Он Любке с Витькой два раза замечания делал – по-своему, добродушно. Те и подумали, что Аркадий наш – старик безобидный, а потому начали ему нарочно гадости делать. То музыку ночью включат, то мусор возле двери вытряхнут, то саму дверь дрянью какой-нибудь испачкают.

– Аркадий Петрович, стало быть, рассердился, – понятливо кивнула я.

– Именно. Разбудили бестолочи Лихо. Он к ним на днях в гости зашел – по душам поговорить да помириться. А они его такой бранью окатили, что он рассвирепел. Очки с носа снял да и заглянул своим оком им прямо в глаза. С тех пор в их квартире свистопляска и творится.

– Выходит, из-за этих двоих весь дом пострадал? – возмутилась я. – Сегодня потоп, а что завтра? Пожар? Перестрелка? Нападение террористов? Сколько времени их будут преследовать несчастья?

– Ровно семь лет. По поводу террористов, Алиса, можешь не волноваться, мы их сюда не пустим. А вот с другими неприятностями сложнее. Аркадий явно был на соседушек очень зол, а потому несчастий напустил по полной программе. Удивительно, что они еще живы.

Я покачала головой.

– Глафира Григорьевна, можно ли проклятие Лиха как-нибудь отменить?

– Можно, – меланхолично кивнула колдунья. – Для этого надо выколоть Петровичу глаз.

Я вздрогнула.

- Почему нет, Белоснежка? - спросил муж с досадой, я же, нервно куснув губу, снова открыла глаза и призналась:
- Потому что боюсь!
- Я буду нежен...
- Не этого! - он вопросительно приподнял бровь, а я, пока не иссякла вся смелость, торопливо заговорила: - Боюсь тебя разочаровать. Я ведь неопытная, совсем почти, всего-то пара невинных поцелуев с сослуживцем брата - вот и все, что было. Как мне конкурировать с твоими бывшими? Великолепная Регина, на все готовая Амелия, гибкие и раскованные циркачки... Они умеют все. А я замороженная девственница, которая представления не имеет, как доставить мужчине удовольствие. Что мне делать, Варг? Что...
- Любить меня, - оборвав поток слов, срывающихся с моих губ, проговорил эррисар. Глаза его светились серебром, а голос при этом был такой хриплый, словно фраза ему далась с трудом.
- Любить... - повторила я шепотом, завороженно глядя в лицо мужа.
- Люби и не предавай, - сказал совсем тихо, но я услышала и, обняв его за плечи, поцеловала сама. Как умела, как чувствовала, вложив в этот порыв все переполнявшие меня эмоции. Любить и не предавать... ни за что не предам!

— Ты разделишь со мной ложе, и этой ночью нам не уснуть.

Она провела пальцем по его тонкой переносице:

— Это просьба или приказ, сир?

Доранис прищурился:

— Что с большей готовностью приведёт тебя в мои покои?

— А ты как думаешь? 

Кастиль не сомневалась в ответе. Доранис не был тираном или глупцом.

На мгновение он прикрыл глаза, а когда снова их открыл, она могла поклясться, что увидела в них обещание вечности.

— Ты разделишь со мной ложе, Кастиль-иль-Верас?

— Да, — согласилась она и прильнула к его губам в коротком поцелуе. — Разделю. Эту ночь и все последующие, пока ты будешь приветствовать меня там.

— Почему, когда я трогаю тебя или думаю о тебе, я понимаю, что других нет. Ты одна, - Андрей склоняет голову и целует мою шею. Разрешает моим ожившим пальцам запутаться в его волосах. 
– Я привязан к тебе и дело не в детях. Мне нравится в тебе все: улыбка, голос, запах, смех. Все, до последней родинки. Я помню их все с нашей первой ночи. Почему, Светка, мне некуда идти? Только к тебе. ⠀
 — Не знаю. ⠀⠀
 — Я знаю.
***
Поцелуем можно убить, признаться в любви, обидеть и отомстить. Поцелуй может быть горьким и сладким, первым и последним. Немым, равнодушным или красноречивым. Но бывают поцелуи, когда за нас говорят души. Когда исчезают границы возможного и люди проникают друг в друга ростками, отдавая себя без остатка и оставаясь в своем человеке навсегда. В глазах, в памяти, в сердце. В жизни. И не важны место действия и момент. Важны удары сердца – одного на двоих. В тишине прихожей я слышу эти удары очень отчетливо. Моя. Моя. Моя. Мой. Мой. Мой.