Лучшие записи группы

Кто понял жизнь тот больше не спешит,
Смакует каждый миг и наблюдает,
Как спит ребёнок, молится старик,
Как дождь идёт и как снежинки тают.
В обыкновенном видит красоту,
В запутанном простейшее решенье,
Он знает, как осуществить мечту,
Он любит жизнь и верит в воскресенье,
Он понял то, что счастье не в деньгах,
И их количество от горя не спасет,
Но кто живёт с синицею в руках,
Свою жар-птицу точно не найдет
Кто понял жизнь, тот понял суть вещей,
Что совершенней жизни только смерть,
Что знать, не удивляясь, пострашней,
Чем что-нибудь не знать и не уметь.

Мне нравится, что Вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не Вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной —
Распущенной — и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что Вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не Вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем ни ночью — всуе…
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо Вам и сердцем и рукой
За то, что Вы меня — не зная сами! —
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце не у нас на головами,
За то, что Вы больны — увы! — не мной,
За то, что я больна — увы! — не Вами.
3 мая 1915

Когда-то, много лет назад
Он обронил две колких фразы,
Что не любил её ни разу
И расставанию очень рад.

Она, собрав себя в кулак,
Не дрогнув, сдерживая слёзы,
Сказала: "Что ж, пусть будет так."
За дверь ушла, шагнув в морозы.

Прошли года, сменились дни,
Вращала жизнь его по свету.
Порой мелькало:"Как ты? Где ты?"
Он не сказал ей "извини"...

И вот однажды, вдруг устав
Бродить по миру одиночкой,
Он вспомнил взгляд её и нрав
И захотел увидеть срочно.

Нашёл он адрес, взял билет,
Вернулся в город юных будней.
По-прежнему здесь воздух чуден
И замечательный рассвет!

Пока спешил купить цветы,
Всё вспоминал её улыбку
И как шептала:"Только ТЫ...",
Свою жестокость и ошибку.

И вот уже её порог.
Душа дрожит, внутри волнение.
Вдруг охладит его презрением?
Закроет сердце на замок?

Звонок. Шаги. Открылась дверь.
Глазам поверить он не может...
Ведь перед ним стоит теперь
Он сам... Но только помоложе.

Смятение чувств и в горле ком.
Глаза в глаза в беззвучном миге.
- Вы к маме? Что же, проходите.
- А где она?
Всё словно сон...

- Я ждал вас. Мама говорила,
Что будет день и будет час,
Когда придёте. Вас простила
И не держала зла на вас.

- Я бы хотел её увидеть
И попытаться объяснить.
Хоть ничего не изменить
И не забыть ей той обиды.

- Вы не успели. Мамы нет.
Вот... Вам письмо отдать просила.
Её уж долгих десять лет
Хранит безмолвная могила.
__________
Он вышел вон, вмиг постарев.
Открыл письмо, а в нём три строчки:
"Ждала... Любила... Сын..." и точка.
Вся жизнь его теперь лишь бред...

Про духовное
Есть у меня знакомый – такой самоуглубленный молодой человек лет сорока пяти. Молод душой, естественно. Я заметила, если некто заявляет, что он молод душой, то лицо и фигура, скорее всего, безжалостному ходу времени сопротивлялись без особого успеха.

Но речь не о том.

Он любитель порассуждать на тему «какая я личность». «Добр ли я? Духовен ли?» – вопрошает знакомый и принимается самозабвенно копаться в движениях своей души, не дожидаясь ответа посторонних. Что они могут понимать, в конце концов.
Однажды случилось так, что я находилась в дурном настроении и не была расположена наблюдать эти мыльные пузыри рефлексии. О чем ему и сказала.

Знакомый мой был озадачен. Обычно я внимала ему терпеливо и даже не совсем безучастно. Он разразился нравоучительной лекцией на тему, что внутренний рост индивидуума обеспечивается лишь тем, что…

На росте я его снова перебила. «Индивидуум в норме вообще не должен задаваться вопросом «какой я человек», – злобно сказала я. – Что за пустое кокетливое любопытство. Спрашивать надо «что я делаю». Вот из того, что ты делаешь, и вырастает то, какой ты человек».

Нехитрое и довольно спорное это утверждение произвело на моего знакомого неожиданное воздействие. Он воспринял его как оскорбление (хотя ничего подобного я не имела в виду) и запальчиво выкрикнул:

– А сама-то ты чем занимаешься? Вот конкретно сейчас, а?

Не знаю, какого ответа он ожидал. Возможно, я должна была признаться в каком-нибудь откровенном душераздирающем мещанстве вроде маникюра или варки борща, и после этого, найдя в своем глазу не просто бревно, а полноценную лесопилку, устыдиться и зарыдать. Или наоборот: сообщить, что я одной рукой лечу больных лейкемией, а другой разливаю воду и раздаю презервативы детям Африки – и тогда зарыдал бы уже он.

– Брею попу морской свинье, – ответила я.

Это была правда. У меня сидела тогда на передержке свинья чрезвычайной лохматости, приученная терпеть триммер.

Знакомый замолчал. Не знаю, какие бездны открывались ему, пока он осмысливал мои слова. Что можно сказать о личности человека, бреющего свинью? Добр ли он? Духовен ли?
Требовалась универсальная реакция, и мой знакомый не оплошал.

– Не ожидал от тебя! – веско сказал он, ухитрившись очистить голос от налета любых эмоций, так что я вольна была присваивать его словам любое содержание, от «ты удивительная и неповторимая» до «фигасе вы быдло, Алена».

Но судя по тому, что последние три месяца он не звонит, вторая трактовка ближе к истине.

 Её всегда забавляли истории, когда простые библиотекарши выходили замуж за миллионеров. Долларовых. А ещё лучше — за иностранца. Картина маслом: она сидит на остановке, вся такая нежно-воздушная, читает книгу, непременно на ней сандалии и почему-то белые носочки с рюшами; он едет на своей спортивной, безумно дорогой машине мимо, и бац, видит её. Всё. Зависает. Купидон сразу активирует свои стрелы, пускает в миллионера и не одну, чтобы уж наверняка. Миллионер непременно высокий, широкоплечий красавец с трехдневной щетиной, весь такой подкаченный, в брендовой одежде, тормозит у остановки. Воздушно-нежная красавица — тут ещё надо отметить, что она, девица двадцати с небольшим лет, не целованная и в интимных местах не троганная — отрывает взгляд от книги и видит красавца-миллионера. Их взгляды встречаются, и тут сила Купидона вступает в полную силу. Конечно, девочка для пущей ценности повыеживается немного дней, может быть, даже недель. А потом чарующий, обязательно очень настойчивый и целеустремленный миллионер, не отходящий от неё все эти дни, забросивший офис, дела, важные встречи, совещания, посадит её в своё спортивное авто и увезет в счастливое будущее, про которое, как известно, нигде не рассказывалось и не говорилось.
Дальше и начиналось самое интересное. Невинно-воздушная дева, правда, к тому моменту уже не настолько невинная, идеально должна вписаться в общество миллионера. Знать, как организовывать приемы на сотни человек, как составлять меню, говорить на нескольких языках или хотя бы на английском для начала, причем с очень хорошим произношением, потому что ей придется поддерживать разговоры с партнерами мужа по бизнесу и их «женами тире любовницами». Не говоря уже о том, что девочка, как вариант, вырванная — читайте «спасенная» — из неблагополучной семьи, возможно, даже детдомовская, должна знать столовый этикет и прочее, прочее, прочее.
А ещё вечерами она, конечно же, с легкостью поддержит беседу и с мужем, когда он будет ей рассказывать про скачки на биржах, нефтедоллары и про японцев, с которыми надо во что бы то ни стало подписать договор. И вот тут, под занавес всего, бывшая библиотекарь и подскажет гениальную мысль, как это сделать.
Социальная пропасть огромна.
Об этом стоит помнить всегда.

Делакруа. Жорж Санд и Фредерик Шопен

Справка: 
Жорж Санд — французская писательница, одна из ключевых фигур французской литературы XIX века.(настоящее имя — Амандина Аврора Люсиль Дюпен, в замужестве — баронесса Дюдеван)
1 июля 1804 — 8 июня 1876
С 1832 года и до конца жизни Жорж Санд писала ежегодно по роману, а иногда по два-три, не считая повестей, рассказов и статей. Её произведения — это сплав романтизма, реализма и философской притчи.

Ф. М. Достоевский писал, что «... это одна из самых ясновидящих пред-предчувственниц более счастливого будущего, ожидающего человечество, в достижение идеалов которого она бодро и великодушно верила всю жизнь»
Из письма И. С. Тургенева к А. С. Суворину - издателю газеты "Новое время":
"... недостаточно говорят об ее доброте, Как ни редок гений, такая доброта еще реже... Когда ее хоронили, один из крестьян окрестностей Ноана (замка Жорж Санд) приблизился к могиле и, положив на нее венок, промолвил: „От имени крестьян Ноана — не от имени бедных; по ее милости здесь бедных не было“

Узнав о кончине Жорж Санд, Виктор Гюго написал: «Оплакиваю умершую, приветствую бессмертную!»

Безоружный «сто пятнадцатый» шел вперед. Сверху стягивались истребители. Они поняли, что противник теперь не опасен, и строились вокруг бомбардировщика в красивое конвойное кольцо.
Гуревич щелкнул переключателем рации, прислушался и сказал:

— Командир, рация не работает…

Архипцев смотрел вперед, держа машину ровно по горизонту. Совсем близко висели «фокке-вульфы».

— Прижимают, — сказал он. — Сажать будут…
Гуревич посмотрел вперед и сказал в переговорное устройство:
— Женька! Нас будут сажать…

В кабине стрелка-радиста, прислонившись головой к разбитому передатчику, лежал Женька с открытыми мертвыми глазами. Впечатление было, что он очень устал и просто решил отдохнуть. И только глаза Женьки выдавали, что он мертв.

Неумолимо приближался аэродром немцев. Конвой из шести «фокке-вульфов», расположившись кольцом вокруг «сто пятнадцатого», вел его на свою базу. Они висели так близко, что Гуревич и Архипцев видели, как немцы-пилоты весело и беззлобно посматривают на них. Немцы разглядывали «сто пятнадцатого», показывали на него пальцами и о чем-то трепались на одной волне.

Потом истребитель, шедший впереди, взмыл вверх и совсем уже вплотную облетал «сто пятнадцатый», вглядываясь в лица Сергея и Веньки. Он что-то прокричал по радио, и следом за ним его маневр повторил каждый из «фокке-вульфов». Все они делали круг над кабиной «сто пятнадцатого», а потом обменивались впечатлениями, так как после каждого облета пилот, занимавший свое место в конвойном строю, что-то весело кричал и все остальные хохотали.

Сергей и Венька молча смотрели вперед.

Впереди тянулась длинная полоса стоящих на земле закамуфлированных «фокке-вульфов». Их было штук тридцать…
— Вот он… — сквозь зубы сказал Сергей.

— Тот самый!

— Много машин на стоянке.

— Много… — эхом отозвался Гуревич.

Архипцев слегка довернул штурвал, и через прозрачный низ кабины стало отчетливо видно, что через несколько секунд «сто пятнадцатый» пройдет прямо над немецкими самолетами, стоящими на земле.
— Женька, — спокойно сказал Архипцев, — мы нашли этот аэродром.

— Ты слышишь, Женька, мы его нашли… — хрипло повторил Гуревич.

Сергей отжал от себя штурвал и перевел машину в стремительное пологое пикирование…

Стоянка «фокке-вульфов» росла с ужасающей скоростью и мчалась им на грудь…

Со страшным воем «сто пятнадцатый» врезался в начало стоянки «фокке-вульфов» и прогрохотал, стирая с лица земли немецкие истребители.

Шел Господь пытать людей в любови,
Выходил он нищим на кулижку.
Старый дед на пне сухом, в дуброве,
Жамкал деснами зачерствелую пышку.

Увидал дед нищего дорогой,
На тропинке, с клюшкою железной,
И подумал: "Вишь, какой убогой, -
Знать, от голода качается, болезный".

Подошел Господь, скрывая скорбь и муку:
Видно, мол, сердца их не разбудишь...
И сказал старик, протягивая руку:
«На, пожуй... маленько крепче будешь».
1914г.

Не верьте мужчинам, которые говорят, что женщина им нужна только для секса. Они никогда не признаются, что, занимаясь с Вами сексом, ТАК успокаиваются. Видя и слыша, как женщина кричит от его ласк в постели, каждый мужчина получает подтверждение того, что он могуч, и что он главный самец в её жизни. Мы, мужчины, на самом деле очень зависимы от этого. Нам надо знать и чувствовать, что мы желанны, что нас любят и ждут. Это и есть наше успокоение. Наш тыл, если хотите! Чем мужчина увереннее в своем тыле, тем он увереннее идет и завоевывает мир для своей женщины. Кто-то это делает для своей матери, а кому-то повезло больше, и он это делает для своей любимой.
Каждый мужчина мечтает приходить в дом, где чисто убрано, вкусно пахнет пирогами и его встречает красивая женщина. И не важно, что она в этот момент может быть в муке и переднике. Вся красота женщины во взгляде, которым она встречает своего мужчину

Всех породило яйцо,
Мы вышли из его пелёнок –
Кто с человеческим лицом,
А кто-то с клювом, как цыплёнок.

Так начинался маскарад,
Как ловко кто-то всё придумал!
И на скорлупочный наряд
Надел и маски, и костюмы.

Кто первым был, в конце концов,
Яйцо иль курица, – неважно,
И хрупким было то яйцо,
И курица была отважной.

И гладок был яйца овал
И силуэт безукоризнен,
О, смертников великий бал!
Под каждой маской – тайна жизни.

С утра покинув приозёрный луг,
Летели гуси дикие на юг.
А позади за ниткою гусиной
Спешил на юг косяк перепелиный.

Все позади: простуженный ночлег,
И ржавый лист, и первый мокрый снег…
А там, на юге, пальмы и ракушки
И в теплом Ниле тёплые лягушки.

Вперёд! Вперёд! Дорога далека,
Все крепче холод, гуще облака,
Меняется погода, ветер злей,
И что ни взмах, то крылья тяжелей.

Смеркается… Все резче ветер в грудь,
Слабеют силы, нет, не дотянуть!
И тут протяжно крикнул головной:
— Под нами море! Следуйте за мной!

Скорее вниз! Скорей, внизу вода!
А это значит — отдых и еда! —
Но следом вдруг пошли перепела.
— А вы куда? Вода для вас — беда!

Да, видно, на миру и смерть красна.
Жить можно разно. Смерть — всегда одна!..
Нет больше сил… И шли перепела
Туда, где волны, где покой и мгла.

К рассвету все замолкло… тишина…
Медлительная, важная луна,
Опутав звезды сетью золотой,
Загадочно повисла над водой.

А в это время из далёких вод
Домой, к Одессе, к гавани своей,
Бесшумно шёл красавец турбоход,
Блестя глазами бортовых огней.

Вдруг вахтенный, стоявший с рулевым,
Взглянул за борт и замер, недвижим.
Потом присвистнул: — Шут меня дери!
Вот чудеса! Ты только посмотри!

В лучах зари, забыв привычный страх,
Качались гуси молча на волнах.
У каждого в усталой тишине
По спящей перепёлке на спине…

Сводило горло… Так хотелось есть!..
А рыб вокруг — вовек не перечесть!
Но ни один за рыбой не нырнул
И друга в глубину не окунул.

Вставал над морем искромётный круг,
Летели гуси дикие на юг.
А позади за ниткою гусиной
Спешил на юг косяк перепелиный.

Летели гуси в огненный рассвет,
А с корабля смотрели им вослед, —
Как на смотру — ладонь у козырька, —
Два вахтенных — бывалых моряка!
1964г.

– Слушай, – Лена ловко отправила в рот сухарик от «Цезаря» и в упор посмотрела на Галку, – хочешь, я в базе отберу всех неженатиков, договорюсь с кассиром и отправлю их к тебе получать зарплату наликом? Шефу скажу, что сбой в системе. Со своими данными выберешь самого сладкого…
– Ага… – ухмыльнулась Галка, – и окажется он по другой части. Проходили, знаем, – вылила к себе в бокал остатки вина из бутылки и пригубила. – Поверь, мужчину надо смотреть не когда он деньги получает, а когда нет ни копейки.
– А я и смотреть уже не хочу, – Женя отхлебнула шампанского, сверкнула на подруг ясными глазами и поморщилась. В свежеоткупоренной бутылке пузырьки оказались на редкость колючими. – После тридцати пяти остается свободным самый неликвид брачного рынка. Брать не хочется…
– Так не бери надолго, – подмигнула Галка и щелкнула тонкими пальцами, – поюзай пару раз и пристрой через службу знакомств. Проблем-то?
– Хочется чего-то постоянного, – вздохнула Женя и обняла ладонями холодный бокал, – незыблемого!
– Собаку заведи, – отрезала Галка, – будут у тебя постоянные прогулки и незыблемая дружба.

Но месяца через три и мне блеснула радость, как солнышко из-за тучи: нашелся Анатолий. Прислал письмо мне на фронт, видать, с другого фронта. Адрес мой узнал от соседа, Ивана Тимофеевича. Оказывается, попал он поначалу в артиллерийское училище; там-то и пригодились его таланты к математике. Через год с отличием закончил училище, пошел на фронт и вот уже пишет, что получил звание капитана, командует батареей «сорокапяток», имеет шесть орденов и медали. Словом, обштопал родителя со всех концов. И опять я возгордился им ужасно! Как ни крути, а мой родной сын — капитан и командир батареи, это не шутка! Да еще при таких орденах. Это ничего, что отец его на «студебеккере» снаряды возит и прочее военное имущество. Отцово дело отжитое, а у него, у капитана, все впереди.

И начались у меня по ночам стариковские мечтания: как война кончится, как я сына женю и сам при молодых жить буду, плотничать и внучат нянчить. Словом, всякая такая стариковская штука. Но и тут получилась у меня полная осечка. Зимою наступали мы без передышки, и особо часто писать друг другу нам было некогда, а к концу войны, уже возле Берлина, утром послал Анатолию письмишко, а на другой день получил ответ. И тут я понял, что подошли мы с сыном к германской столице разными путями, но находимся один от одного поблизости. Жду не дождусь, прямо-таки не чаю, когда мы с ним свидимся. Ну и свиделись… Аккурат девятого мая, утром, в День Победы, убил моего Анатолия немецкий снайпер…

Во второй половине дня вызывает меня командир роты. Гляжу, сидит у него незнакомый мне артиллерийский подполковник. Я вошел в комнату, и он встал, как перед старшим по званию. Командир моей роты говорит: «К тебе, Соколов», — а сам к окну отвернулся. Пронизало меня, будто электрическим током, потому что почуял я недоброе. Подполковник подошел ко мне и тихо говорит: «Мужайся, отец! Твой сын, капитан Соколов, убит сегодня на батарее. Пойдем со мной!»

Качнулся я, но на ногах устоял.

. . .

На четвертый день прямо из совхоза, груженный хлебом, подворачиваю к чайной. Парнишка мой там сидит на крыльце, ножонками болтает и, по всему видать, голодный. Высунулся я в окошко, кричу ему: «Эй, Ванюшка! Садись скорее на машину, прокачу на элеватор, а оттуда вернемся сюда, пообедаем». Он от моего окрика вздрогнул, соскочил с крыльца, на подножку вскарабкался и тихо так говорит: «А вы откуда знаете, дядя, что меня Ваней зовут?» И глазенки широко раскрыл, ждет, что я ему отвечу. Ну, я ему говорю, что я, мол, человек бывалый и все знаю.

Зашел он с правой стороны, я дверцу открыл, посадил его рядом с собой, поехали. Шустрый такой парнишка, а вдруг чего-то притих, задумался и нет-нет да и взглянет на меня из-под длинных своих загнутых кверху ресниц, вздохнет. Такая мелкая птаха, а уже научилась вздыхать. Его ли это дело? Опрашиваю: «Где же твой отец, Ваня?» Шепчет: «Погиб на фронте». — «А мама?» — «Маму бомбой убило в поезде, когда мы ехали». — «А откуда вы ехали?» — «Не знаю, не помню…» — «И никого у тебя тут родных нету?» — «Никого». — «Где же ты ночуешь?» — «А где придется».

Закипела тут во мне горючая слеза, и сразу я решил: «Не бывать тому, чтобы нам порознь пропадать! Возьму его к себе в дети». И сразу у меня на душе стало легко и как-то светло. Наклонился я к нему, тихонько спрашиваю: «Ванюшка, а ты знаешь, кто я такой?» Он и спросил, как выдохнул: «Кто?» Я ему и говорю так же тихо: «Я — твой отец».

Боже мой, что тут произошло! Кинулся он ко мне на шею, целует в щеки, в губы, в лоб, а сам, как свиристель, так звонко и тоненько кричит, что даже в кабинке глушно: «Папка родненький! Я знал! Я знал, что ты меня найдешь! Все равно найдешь! Я так долго ждал, когда ты меня найдешь!» Прижался ко мне и весь дрожит, будто травинка под ветром. А у меня в глазах туман, и тоже всего дрожь бьет, и руки трясутся… Как я тогда руля не упустил, диву можно даться! Но в кювет все же нечаянно съехал, заглушил мотор. Пока туман в глазах не прошел, — побоялся ехать, как бы на кого не наскочить. Постоял так минут пять, а сынок мой все жмется ко мне изо всех силенок, молчит, вздрагивает. Обнял я его правой рукою, потихоньку прижал к себе, а левой развернул машину, поехал обратно, на свою квартиру. Какой уж там мне элеватор, тогда мне не до элеватора было.

Бросил машину возле ворот, нового своего сынишку взял на руки, несу в дом. А он как обвил мою шею ручонками, так и не оторвался до самого места. Прижался своей щекой к моей небритой щеке, как прилип. Так я его и внес. Хозяин и хозяйка в аккурат дома были. Вошел я, моргаю им обоими глазами, бодро так говорю: «Вот и нашел я своего Ванюшку! Принимайте нас, добрые люди!» Они, оба мои бездетные, сразу сообразили, в чем дело, засуетились, забегали. А я никак сына от себя не оторву

. . .

Один раз легли спать еще засветло, днем наморился я очень, и он — то всегда щебечет, как воробушек, а то что-то примолчался. Спрашиваю: «Ты о чем думаешь, сынок?» А он меня спрашивает, сам в потолок смотрит: «Папка, ты куда свое кожаное пальто дел?» В жизни у меня никогда не было кожаного пальто! Пришлось изворачиваться: «В Воронеже осталось», — говорю ему. «А почему ты меня так долго искал?» Отвечаю ему: «Я тебя, сынок, и в Германии искал, и в Польше, и всю Белоруссию прошел и проехал, а ты в Урюпинске оказался». — «А Урюпинск — это ближе Германии? А до Польши далеко от нашего дома?» Так и болтаем с ним перед сном.

А ты думаешь, браток, про кожаное пальто он зря спросил? Нет, все это неспроста. Значит, когда-то отец его настоящий носил такое пальто, вот ему и запомнилось. Ведь детская память, как летняя зарница: вспыхнет, накоротке осветит все и потухнет. Так и у него память, вроде зарницы, проблесками работает.

Сизо-дымчатый кот,
Равнодушно-ленивый скот, —
Толстая муфта с глазами русалки, —
Чинно и валко
Обошёл всех, знакомых ему до ногтей,
Обычных гостей...
Соблюдая старинный обычай
Кошачьих приличий,
Обнюхал все каблуки,
Гетры, штаны и носки,
Потёрся о все знакомые ноги...
И вдруг, свернувши с дороги,
Клубком по стене, —
Спираль волнистых движений, —
Повернулся ко мне
И прыгнул ко мне на колени.

Я подумал в припадке амбиции:
Конечно, по интуиции
Животное это
Во мне узнало поэта...
Кот понял, что я одинок,
Как кит в океане,
Что я засел в уголок,
Скрестив усталые длани,
Потому что мне тяжко...
Кот нежно ткнулся в рубашку, —
Хвост заходил, как лоза, —
И взглянул мне с тоскою в глаза...
«О друг мой! — склонясь над котом,
Шепнул я, краснея, —
Прости, что в душе я
Тебя обругал равнодушным скотом...»
Но кот, повернувши свой стан,
Вдруг мордой толкнулся в карман:
Там лежало полтавское сало в пакете.
Нет больше иллюзий на свете!

– Ты знаешь, почему я за тебя вышла?
– Знаю. Потому что не хотела, чтобы твоя сестра Дорис вышла замуж раньше тебя.
Так оно и было, но ее немного смутило, что он это знал. Странно, даже в эту минуту страха и гнева ей стало жаль его. Он чуть заметно улыбнулся.
– Я насчет тебя не обольщался, – сказал он. – Я знал, что ты глупенькая, легкомысленная, пустая. Но я тебя любил. Я знал, что твои мечты и помыслы низменны, пошлы. Но я тебя любил. Я знал, что ты – посредственность. Но я тебя любил. Смешно, как подумаешь, как я старался найти вкус в том, что тебя забавляло, как старался скрыть от тебя, что сам-то я не пошляк и невежда, не сплетник, не идиот. Я знал, как тебя отпугивает ум, и всячески пытался внушить тебе, что я такой же болван, как и другие мужчины, с которыми ты была знакома. Я знал, что ты пошла за меня только ради удобства. Я так любил тебя, что решил – пусть так. Насколько я могу судить, те, кто любит без взаимности, обычно считают себя обиженными. Им ничего не стоит озлобиться, очерстветь. Я не из их числа. Я никогда не надеялся, что ты меня полюбишь. С чего бы? Я никогда не считал, что достоин любви. Я благодарил судьбу за то, что мне разрешено любить тебя, замирал от восторга, когда мне казалось, что ты мною довольна, или когда читал в твоих глазах проблеск добродушной симпатии. Я старался не докучать тебе моей любовью, знал, что это обошлось бы мне слишком дорого, подстерегал малейшие признаки раздражения с твоей стороны. То, что большинство мужей считают своим по праву, я готов был принимать как милость.

…Это только в молодости думаешь, что самое страшное — ненависть. На самом деле самое страшное — это равнодушие. Я забуду тебя и твою стаю. И я буду жить! По-настоящему, понимаешь? Жить — это когда радуешься каждому дню, когда дышишь с охотой, когда каждое утро встречаешь с улыбкой…

***

Любимых не выбирают. Любят и любят. Просто так. Ни за что. Уважать можно за что-то. Презирать можно за что-то. А любовь или неприязнь… они или есть, или нету.
***

Первые шаги — самые трудные, самые страшные. И неважно кто и когда их делает: ребенок, который впервые отпустил руку матери, или взрослый человек, который пытается начать все сначала, отпуская прошлое.

Не каждый, значит, мужик-то возле сильной женщины выстоит. Нам ведь как — охота беречь да защищать, да чтоб на фоне жены себя героем чувствовать, — спокойно объяснил старик, выпуская колечко довольно приятно пахнущего дыма. — А ты вон как силу-то показала. А тут она. Зашиблась, ножку подвернула, сидит, плачет, такая маленькая и беззащитная. Ну он и подхватил. А там уж… против восхищения в глазах девицы, да еще молодой и красивой, не всякий парень устоит. Особенно такой, который, значит, привык, что он самый-самый.
— Понятно. — Я поднесла руку к губам и зачем-то подула на пальцы. Потом посмотрела в ослепительно-синее небо и подумала: главное — не заплакать.
— Ну, ежели тебе он нужен, дык ты не теряйся. Пара взглядов, да тоже притворись, что ногу зашибла или устала, силы потратила, — спокойно посоветовал эсс Гурзиш. — Подвернись ему пару раз на дороге, посмотри жалобно. Ты девка красивая, да и влюблен он в тебя давно, перебьешь златовласку-то.
— Нет, — помотала я головой. — Я… не хочу притворяться. И не буду. То есть… если мне правда нужна будет помощь — я ее попрошу и буду благодарна. А обманывать… не хочу.
— Ну и дура, — хмыкнул старик. — Хотя сила твоя такая, что подолом не накрыть и в горшке не утаить, все равно вылезет. Может, и правильно. Коли он сейчас уже отступился, силы твоей не выдержал, так всю жизнь потом прятаться — то не семья будет, а не пойми что.

Я слишком люблю додумывать то, чего нет. И оттуда, в основном, растут ноги всех моих проблем.

Сколько бы в тебя не верили близкие - ты обречена на провал, пока сама не поверишь в собственные силы.