Лучшие записи группы

У одних такие пустые глаза, другим все уже надоело или просто скучно, а некоторые кажутся такими несчастными. Как глупо, что юность считают счастливой порой жизни, напротив, юность – время самое уязвимое.

Мы – Иллюзионисты. Лучше всего в этой жизни мы умеем убеждать себя в чем угодно. 

В человеке я люблю свет. Толщина свечи меня не волнует. Пламя скажет мне, хороша ли свеча.

Кто я: живой, что только прикидывается мёртвым, или мёртвый, что иногда пытается казаться живым.

Молчат и дремлют небеса. Внизу века идут. Никто не верит в чудеса, но все их тихо ждут.

Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя.

Вечером, выбравшись во двор подышать, Волкодав засмотрелся на старую яблоню, росшую подле крыльца. Раскрывшиеся цветы нежно-розовым облаком окутывали её до самой верхушки, но узловатый, исковерканный ствол и корявые сучья говорили о трудно прожитом веке.

Так, бывает, немолодая женщина вынет из сундука крас­но-белое свадебное платье, приложит к груди — и задумается и вновь станет похожа на ту юную красавицу, которой когда-то была...

— Эгей!.. — В высоком окне дома появился мальчишка и, желая, как видно, покрасоваться перед незнакомцем, махнул с подоконника прямо на дерево.

Взвились оборванные лепестки, жалобно охнули столетние ветви. Большой сук, не выдержав, надломился и повис: белая трещина пролегла меж ним и стволом.

Волкодав за ухо спустил наземь прыгуна:

— Живо неси вар и верёвку...

— А ну её!.. — отбежав в сторонку, раздосадованно прокричал сорванец. — Она уж и яблок-то не даёт!

— Сказано тебе — неси, вот и неси, — строго заметил Айр-Донн, вышедший на крыльцо. — Слушай, что старшие говорят! — И когда тот убежал, пояснил смотревшему на него Волкодаву: — Это мой сын. Баловник, сил нет. А яблоня, почтенный, в самом деле пустоцвет. Всякий год срубить собираюсь, а погляжу, как цветёт, и отступлюсь. Если бы ещё и яблоки были...

Мальчишка принёс вар и лыковую верёвку, и Айр-Донн увёл его в дом: сын собирал со столов пустые кружки, помогал мыть посуду. Оставшись один, Волкодав надёжно подвязал сук и замазал рану, чтобы не завелась гниль. Потом сел наземь и прислонился спиной к изогнутому стволу.

По двору туда и сюда ходили люди, из корчмы доносился приглушённый гул голосов. Цветущие ветви рдели над головой Волкодава, тихо светясь в предзакатном розовом небе...

Такие же яблони росли у него дома...

Как всегда, при мысли о доме слева в груди заныло глухо и тяжело. Волкодав закрыл глаза и, откинув голову, прижался к дереву затылком. Какие яблоки чуть не до нового урожая хранились в общинном подполе, в больших плетёных корзинах, — румяные, сочные слитки благословенного солн­ца... Какой дух всегда был в том подполе, войдёшь — и точно мать в щёку поцеловала... Ни один Серый Пёс не дерзнул бы обидеть старую яблоню. Это ведь всё равно что обидеть женщину, которая с возрастом утратила материнство и сменила рогатую бисерную кику на скромный платок...

— Посмотри хорошенько на все, что нас окружает: бурлящие волны и безразлично принимающий их берег, нависающие горы, деревья, свет, в каждую секунду дня меняющий интенсивность и цвет, птицы, мятущиеся над нашими головами, рыбы, что стремятся не стать добычей чаек, пока они сами охотятся за другими рыбами. Удивительная гармония волн, гармония звуков, ветра, песка; и посреди невероятной симфонии жизни и материи существуем ты, я и все люди, которые нас окружают. Многие ли среди них замечают то, что я тебе описал?

Многие ли каждое утро осознают, какой это дар — проснуться и увидеть, почувствовать, прикоснуться, услышать, ощутить?

Многие ли из нас способны хоть на миг отвлечься от суеты ради этой невероятной картины? Меньше всего человек размышляет о жизни. Ты осознала это в опасности. Твоя уникальность в понимании — для ощущения собственной жизни необходимы другие люди.

– Мой дорогой юный родственник. Если я что и усвоил за долгую вечность, так это то, что нельзя отказываться от членов семьи, даже если они тебя к этому вынуждают. Пусть даже они тебя ненавидят, мешают тебе или просто не ценят гения, который изобрел Интернет.

На улице было темно - глаз выколи. Месяц ретировался в лохматую тучку, не желая принимать участия в моей печальной судьбе. Звезды холодно, злорадно мерцали. В глубине редкого кустарника пронзительно стрекотали крупные зеленые кузнечики. Вдалеке что-то квакало - вероятно, лягушки, хотя здесь, в Догеве, ни в чем нельзя быть уверенной. Ни одного огонька, ни одной искорки, никаких признаков цивилизации, кроме теплой Ромашкиной морды, которую я долго ощупывала в кромешной тьме. Хоть бы одно окно засветилось. Неужели все уже спят? А может, как раз-таки не спят? Подкрадываются, заходят на посадку, тянут когтистые лапы к хрупкой девичьей шее...

Рука, легко коснувшаяся моего плеча, отнюдь не была когтистой. Пальцы как пальцы, длинные, чуткие, ногти как ногти, аккуратно подстриженные. Вампир, стучавший в окно, терпеливо поджидал меня у крыльца. В следующую секунду он взвыл и согнулся, горестно скрестив руки ниже пояса.

- Ой, извините... - смущенно пролепетала я. - Я машинально...

- О-о... Ни... ничего-о... - мужественно солгал он. - П-пойдемте, я провожу.

Я шла чуть поодаль и слышала, как он сдавленно постанывает и спотыкается. "Лучше бы он меня укусил", - раскаивалась я.

Впереди зашуршало - это подбитый мною вампир пытался нащупать ручку двери, но та ускользала из-под пальцев, как верткий вьюн в мутной луже. Самооборона удалась на славу.

Но вот ручка попалась, провернулась, дверь скрипнула, и я увидела черный провал на фоне серого косяка. Вампир, не выпуская ручки и вместе с тем стараясь держаться как можно дальше от меня, кивнул на прямоугольную дыру в никуда.

Оглянувшись в последний раз, я обреченно шагнула через порог. Дверь захлопнулась за спиной, как крышка гроба. Темнота и тишина обволокли меня плотным коконом. Я стояла, пошатываясь на каблуках и оценивая ситуацию. В какой склеп они меня затащили? Подумав, я пришла к выводу, что нахожусь в прихожей, а сам склеп дальше по коридору - возможно, в подвале. Я вытянула руки и сделала несколько неуверенных шагов вперед. Пустота. И очень неприятное, но ничем не обоснованное предчувствие, что пол сейчас кончится. Еще два шага, и что-то боднуло меня в грудь. Я судорожно ухватила таинственное существо за рога. Рога были короткими, квадратными и деревянными на ощупь. Между ними росла длинная гладкая шерсть.

- Эй, есть здесь кто живой? - заорала я, потеряв терпение.

И тут одна за другой загорелись свечи, заставив меня заморгать и сощуриться. Я стояла посреди длинной комнаты, сжимая спинку низкого стула, и ощупывала затылок сидящего на стуле вампира. За стулом был стол на тридцать персон, персоны сидели по местам, и три канделябра, ветвистых, как рога благородного оленя на десятом году жизни, освещали белую скатерть, уставленную всевозможными яствами. У меня подкосились каблуки, и я зашаталась, судорожно цепляясь за стул. Озорной ветер распахнул дверь и с любопытством пронесся по комнате. Легкая белая юбка вздулась пузырем, и сидевшие за столом вампиры имели удовольствие лицезреть не только нижние, но и верхние части моих бедер.

Я где-то слышала, что только тот мужчина достоин быть рядом с тобой, кто всегда возьмет в руки ружье и защитит тебя во что бы то ни стало. Такое вот вполне себе конкретное пояснение безликого «как за каменной стеной».

 Еще жизнь в монастыре меня научила: ласковый теленок двух маток сосет. Поэтому и здесь старалась быть приветливой, веселой, чтобы находится в центре внимания и не чувствовать дискомфорта от того, что еще с первого курса ношу старые платья, периодически перешивая их и добавляя новые аксессуары. Я всегда буду чужой в этой академии. Мне никогда не найти здесь мужа, пусть хоть из кожи вон лезть буду. На глаза навернулись слезы, но я сдержалась. Дотронулась до шеи и сжала цепочку с артефактом — единственной вещью, доставшейся от бросивших меня родителей. — А что если я тебе скажу, что первый, кто войдет через эту дверь, если он не женат и достиг брачного возраста, станет моим мужем? — сощурившись, прошептала я и достала из-под платья артефакт.

Молчание вообще штука хорошая, надо бы начать практиковать как-нибудь…
***
Вообще люблю работать полулежа на удобной постели, сразу создается впечатление что работа штука легкая и вообще мне все нравится.
***
- Нервирую? - поинтересовался Ранир. 
- Бесите, - безразлично ответила она. – Как болотная мошка - вроде и мелочь, а бесит.

– Ох уж эта Сьюзен! – воскликнула Люси. – Её ничто не интересует, кроме нейлона, губной помады и приглашений на вечеринки. Она всегда была такая смешная, так старалась поскорей вырасти.

– Если бы вырасти! – заметила леди Полли. – Хотела бы я, чтобы она действительно выросла. Все школьные годы она мечтала стать такой, как сейчас, а всю остальную жизнь будет делать всё, чтобы такой и остаться. Она хотела как можно быстрее достичь самого глупого возраста и оставаться в нём как можно дольше.

Носителя власти можно сравнить лишь с врачом: обоим в равной степени знаком этот неудержимый ход событий, где главное – не промедлить и неусыпно наблюдать за самыми безобидными недугами, ибо они могут стать симптомами недугов грозных, и, наконец, обоим знакомо вечное сознание ответственности за такие сферы, где последнее слово остается все же за будущим! Равновесие общественного организма, так же как и организма человеческого, не может быть установлено окончательно, и труды на этом поприще никогда не могут считаться полностью завершенными.

Когда поэт, описывая даму,
Начнет: «Я шла по улице. В бока впился корсет» —

Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —

Что, мол, под дамою скрывается поэт.

Я истину тебе по-дружески открою:

Поэт — мужчина. Даже с бородою.

1909

Пробуждение весны

Вчера мой кот, взглянул на календарь

И хвост трубою поднял моментально,

Потом подрал на лестницу, как встарь,

И завопил тепло и вакханально:

«Весенний брак, Гражданский брак!

Спешите, кошки, на чердак…»

И кактус мой — о, чудо из чудес! —

Залитый чаем и кофейной гущей,

Как новый Лазарь, взял да и воскрес

И с каждым днем прет из земли все пуще.

Зеленый шум… Я поражен:

«Как много дум наводит он!»
                     ... 

Создатель мой! Спасибо за весну! —

Я думал, что она не возвратится, —

Но… дай сбежать в лесную тишину

От злобы дня, холеры и столицы!

Весенний ветер за дверьми …

В кого б влюбиться, черт возьми?

1909 

Какое чудо – встретить на этом сайте такую книгу! Степан Борисович Веселовский для меня безмерно почитаемый и уважаемый историк! В некотором роде в чем-то рядом с Л.Н.Гумилевым! (У каждого свои предпочтения). Я встретилась с книгами Веселовского на 2 курсе. И я была поражена их качеством и просто недосягаемой научной высотой. «Сошное письмо» я частно пыталась читать, но прочитать 2 тома формата In folio, которые к тоже только зале для специальных редких книг в библиотеке просто было не реально. А вот его «Дьяки и подьячие» мне удалось приобрести, и книга стала моим любим историческим исследованием, которое я прочитала от корки до корки, испытывая благоговение и восторг. Сейчас книга стоит у меня на полке, я иногда беру её в руки и перечитываю отдельные куски… Жалею, что не удалось приобрести «Ономастикон» полностью, только один том. Я читала и другие его труды, и в этих работах автор представал именно таким, каким он описан в этом очерке. Конечно, радует, что его заслуги были оценены государством, что его уважают современные историки. Только после знакомства с биографией остается какая-то горечь – сколько бы он сумел сделать, если бы не обстоятельства! И радость – хорошо, что он успел сделать это! А вот с Юргановым А.Л. (встречалась с его учебниками для школы) я категорически не согласна – исследования Веселовского по сошному письму не превзошел никто до сих пор! Веселовский исследовал то, что его интересовало, а современные историки, как правило, выполняют государственный заказ, ведь история – мощное средство воспитания и манипулирования, а сколько сейчас фальсификаций – не счесть, только успевай отвечать. Вот и пишут современные историки на злобу дня, иногда очень даже хорошо, но до уровня Веселовского подняться уже не возможно – нет условий и личностей такого масштаба.

13 ноября.
Халк сказал, что все мы — частицы в огромной вселенной. Кот говорит, что ни фига подобного, потому что Кот — существительное, а Домовой — вообще прилагательное. Приложил ему по заднице. Теперь лежит под кроватью. Подлежащее, блин…

— Ну вот, суд закончился, и теперь моя власть над вами безгранична, — говорил ростовщик Джафар горшечнику Ниязу и его дочке Гюльджан, когда после объявления приговора они втроем покинули место судилища. — Красавица, с тех пор как я случайно увидел тебя, я лишился сна и покоя. Покажи мне свое лицо. Сегодня, ровно через час, ты войдешь в мой дом. И если ты будешь благосклонна ко мне — я дам твоему отцу легкую работу и хорошую пищу; если же ты будешь упрямиться, тогда, клянусь светом очей моих, я буду кормить его сырыми бобами, заставлю таскать камни и продам хивинцам, жестокость которых в обращении с невольниками общеизвестна. Не упрямься же и покажи мне свое лицо, о прекрасная Гюльджан! Сладострастными, крючковатыми пальцами он приподнял ее покрывало. Гневным движением она отбросила его руку.

— И эта хромая, горбатая, кривая обезьяна осмеливается посягать на такую еще не бывалую в мире красоту! — воскликнул он. — Зачем, зачем я вытащил его вчера из воды; и вот мое дело уже обратилось против меня! Но посмотрим, посмотрим еще, грязный ростовщик! Ты еще не хозяин над горшечником и его дочерью, они имеют еще целый час отсрочки, а Ходжа Насреддин за один час может сделать столько, сколько другой человек не сделает за целый год!

Между тем ростовщик, достав из своей сумки солнечные деревянные часы, отметил время:
— Жди меня здесь, горшечник, под этим деревом. Я вернусь через час, и не пытайся скрыться, ибо я все равно разыщу тебя даже на дне морском и поступлю с тобой, как с бежавшим невольником. А ты, прекрасная Гюльджан, подумай над моими словами: от твоей благодарности зависит теперь судьба твоего отца.

И с торжествующей усмешкой на своей гнусной роже он отправился в ювелирный ряд за украшениями для новой наложницы.

Горшечник, согбенный горем, и дочка его остались в тени придорожного дерева. Подошел Ходжа Насреддин:

— Горшечник, я слышал приговор. Тебя постигла беда, но, может быть, я сумею помочь тебе?

— Нет, добрый человек, — ответил горшечник с отчаянием в голосе. — Я вижу по твоим заплатам, что ты не обладаешь богатством. Мне ведь нужно достать целых четыреста таньга! У меня нет таких богатых знакомых, все мои друзья бедны, разорены поборами и налогами.

— У меня тоже нет богатых друзей в Бухаре, но я все-таки попробую достать деньги, — перебил Ходжа Насреддин.

— Достать за один час четыреста таньга! — Старик с горькой усмешкой покачал седой головой. — Ты, наверное, смеешься надо мной, прохожий! В подобном деле мог бы достичь успеха разве только Ходжа Насреддин.

Вскочив на ишака, он исчез в базарной толпе…

А ты умеешь задавать сложные вопросы. - хмыкает король.- А разве другие имеет смысл задавать?
***
Выбор есть всегда, на самом деле. Когда нет выбора - это лишь означает, что ты его уже сделала.