Лучшие записи группы

Самое ужасное в жизни – это когда не за кого держаться. Протягиваешь руки, а там – пустота.

— Ну вот, суд закончился, и теперь моя власть над вами безгранична, — говорил ростовщик Джафар горшечнику Ниязу и его дочке Гюльджан, когда после объявления приговора они втроем покинули место судилища. — Красавица, с тех пор как я случайно увидел тебя, я лишился сна и покоя. Покажи мне свое лицо. Сегодня, ровно через час, ты войдешь в мой дом. И если ты будешь благосклонна ко мне — я дам твоему отцу легкую работу и хорошую пищу; если же ты будешь упрямиться, тогда, клянусь светом очей моих, я буду кормить его сырыми бобами, заставлю таскать камни и продам хивинцам, жестокость которых в обращении с невольниками общеизвестна. Не упрямься же и покажи мне свое лицо, о прекрасная Гюльджан! Сладострастными, крючковатыми пальцами он приподнял ее покрывало. Гневным движением она отбросила его руку.

— И эта хромая, горбатая, кривая обезьяна осмеливается посягать на такую еще не бывалую в мире красоту! — воскликнул он. — Зачем, зачем я вытащил его вчера из воды; и вот мое дело уже обратилось против меня! Но посмотрим, посмотрим еще, грязный ростовщик! Ты еще не хозяин над горшечником и его дочерью, они имеют еще целый час отсрочки, а Ходжа Насреддин за один час может сделать столько, сколько другой человек не сделает за целый год!

Между тем ростовщик, достав из своей сумки солнечные деревянные часы, отметил время:
— Жди меня здесь, горшечник, под этим деревом. Я вернусь через час, и не пытайся скрыться, ибо я все равно разыщу тебя даже на дне морском и поступлю с тобой, как с бежавшим невольником. А ты, прекрасная Гюльджан, подумай над моими словами: от твоей благодарности зависит теперь судьба твоего отца.

И с торжествующей усмешкой на своей гнусной роже он отправился в ювелирный ряд за украшениями для новой наложницы.

Горшечник, согбенный горем, и дочка его остались в тени придорожного дерева. Подошел Ходжа Насреддин:

— Горшечник, я слышал приговор. Тебя постигла беда, но, может быть, я сумею помочь тебе?

— Нет, добрый человек, — ответил горшечник с отчаянием в голосе. — Я вижу по твоим заплатам, что ты не обладаешь богатством. Мне ведь нужно достать целых четыреста таньга! У меня нет таких богатых знакомых, все мои друзья бедны, разорены поборами и налогами.

— У меня тоже нет богатых друзей в Бухаре, но я все-таки попробую достать деньги, — перебил Ходжа Насреддин.

— Достать за один час четыреста таньга! — Старик с горькой усмешкой покачал седой головой. — Ты, наверное, смеешься надо мной, прохожий! В подобном деле мог бы достичь успеха разве только Ходжа Насреддин.

Вскочив на ишака, он исчез в базарной толпе…

Некромант, желающий причинить мне добро и радость - страшное зрелище. 
Непробиваемое и непоколебимое.
***
После учебы некромант потребовал моей аттестации как специалиста, в надежде не допустить появления в агентстве.
А я в ответ - его освидетельствования на вменяемость и профпригодность.
Мы оба провалились в своих чаяниях.

***

Малышка посмотрела на него как на ненормального - хотя не могут же так смотреть почти-годовалые дети? Или могут? - и недвусмысленно открыла рот. Типа про Тьму потом поговорим, корми давай.

***
А что еще делать? В моей ситуации бесполезно рассуждать, как я могла бы замечательно жить в своем мире, причем именно так, как выбрала для себя давно. Сейчас снова  время выбирать. Каждый день. Ведь нет у человека одной и навсегда установленной судьбы. Каждый день мы выбираем судьбу сами. Не один путь от и до прописан, а каждый день перед нами открывается множество дверей.

— Кажется, я нашел ее! — заявил Дима Дьяков, врываясь в кабинет главы фирмы «Счастливое лето» Матвея Каретникова. — То, что доктор прописал. Смотрите сами!

Жестом победителя он протянул своему боссу анкету, старательно заполненную Тиной накануне вечером.

— Даже рассчитывать не мог на такую удачу, — продолжал он ликовать. — Обычно красивые девицы хитры, расчетливы и излишне предприимчивы. Но эта — святая простота! Наив в чистом виде. Вы почитайте, почитайте! 

На вопрос: «Ваша самая большая страсть» — Тина коротко ответила: «Драгоценности». Потом в скобочках мелко приписала: «(И живопись)».

Порыв писать правду, правду, одну только правду боролся в ней с пониманием взятой на себя ответственности. 

— Дальше еще интереснее! — радостно улыбнулся Дьяков.
«Чему вы посвятите себя, если победите на конкурсе красоты?» — «Поиску мужа. (И борьбе против шуб из шкурок натуральных животных.)»
— Натуральные животные! Прелесть, прелесть! — потирал руки Дьяков, сверкая быстрыми и зоркими глазами. — Клянусь, эта девица сидит и ждет, когда за ней приедет принц на белой лошади! В голове у нее корзиночки с кремом, к тому же Вадик уверяет, что она красива, словно Клеопатра.

    Предполагаемая Клеопатра не остановилась на достигнутом и в пункте 23 после слов
«Ваша самая заветная мечта» начертала: "Узнать, чем закончилась «Санта-Барбара». Строчка была замарана, и над ней надписано: «Участвовать в строительстве новой России».

Также в анкете попадались настоящие перлы типа:

«Что вы готовы отстаивать с оружием в руках?» — «Шоколадный торт». — Криво зачеркнуто и переправлено на «Мир во всем мире».

— Ну? Что вы думаете? — спросил Дьяков, плюхаясь в кресло и принимаясь вертеться в нем, точно ему было горячо сидеть. — Рискнем?

— Рискнем, — согласился Каретников. — Не зря же мы затеяли все это! 

 

— Я хочу заполучить мужа? — изумленно переспросила Вероника.
— Вы так написали, — мягко заметил Каретников. Вероника кинула укоризненный взгляд на Тину. Та сконфуженно потупилась.

— Ах да. Мужа. Конечно, — пробормотала Вероника. — Муж — это как раз то, чего мне отчаянно не хватает.

— И при этом вы любите драгоценности?

— Еще бы не любить! — согласилась Вероника, вливая в себя остатки шампанского из бокала. — Сплю и вижу бриллиантовое колье.

— В бархатном футляре, — мечтательно добавила Тина, которая беззастенчиво влезала в любые разговоры, которые достигали ее ушей.

— Значит, вам нужен богатый муж, — сделал заключение Каретников. — Такой, как я.
 
 — Господи, пусть мой план удастся! — взмолился Каретников, прикрыв глаза и сцепив руки перед собой — Пусть Веронику Смирнову убьют! И поскорее, господи, поскорее!

 — Ты слишком многое знаешь о прошлой ночи! — зловещим голосом прошипел человек в маске. — Поэтому умрешь. Все умрут!

    Без сомнения: тот, кто сидел за рулем, пытался убить ее. Тот, кто давил на педаль газа и нужным образом поворачивал руль. Через лобовое стекло Вероника хорошо видела шофера. Буквально долю секунды, но рассмотрела его отчетливо.
    Это была молодая женщина в зеленом. 
   

    И никто не обратил внимания на то, как по дальней лестнице легко взбежал на второй этаж элегантный мужчина с сединой в постриженных бобриком волосах. На согнутой руке у него висел пиджак, под пиджаком был спрятан пистолет. «Как удачно, — удовлетворенно думал он. — Паника, массовое бегство, сумасшедший в туалете… Все как по заказу». Улыбка тронула его губы. Он застрелит Веронику и спокойно уйдет. 

  

    Ей не хотелось быть жертвой. Она решила, что, если начнет хныкать, опустит руки, убийцы обязательно с ней разделаются. Ей не хотелось, чтобы с ней разделались. Поэтому она наказала Рыськину быть готовым к дальнейшему расследованию. 

Счастье может быть разным, главное, чтобы оно у вас было.

Поговори со мной, – вдруг попросил Адзауро.
Попросил. Не приказал, не произнес с иронией… просто попросил.
– Не хочу, – тихо ответила я.
– Почему? – вопрос как ножом по сердцу.
– Ты знаешь, – я переплела наши пальцы и удивилась тому, насколько его ладонь больше моей, – слова срывают маски. Поэтому иногда лучше молчать. Просто молчать, Акиро. Только молчать… Все будет хорошо.
***
Все мы немножко лжем, – уклончиво ответила Чи, – и чаще всего мы лжем сами себе.

***

Конечно, господин желает, чтобы вы налили ему чай, прекраснейшая, – с воодушевлением произнесла я. – Видите ли, господин сам обслуживать себя не способен, лень, изнеженность и все такое. Ну вы же знаете этих аристократов, да? Так что непременно, всенепременно окажите помощь этому… хреново приспособленному к жизни. Позаботьтесь о нем, дорогая. И помните – хороший омлет залог качественного секса после трапезы. Прекрасного вам… время препровождения.
***

– Кей, алкоголь не выход, не вход, и даже не путь к обретению душевного покоя. Алкоголь и наркотики – это яма. По началу еще приличная, в итоге – уже выгребная. Как тебе перспектива утонуть в собственном дерьме?

Короче, пошли мы обоз искать, чтобы раньше тварей его найти. Идем, идем, смотрим — не успели. Стоит обоз, а нечисть его потрошит, коней уже сожрали. «Ждем, — говорит капитан, — может, они хоть крупу не тронут». И тут мимо меня бежит такая серая хвостатая скотина, а в пасти колбасу тащит. Домашнюю, поджаристую, — видно из запасов возницы. А она ну и пахнет же! Просто, можно сказать, благоухает своей поджаристой корочкой на весь лес. И я понимаю: все. Если сейчас я эту колбасу не съем, сдохну в мучениях. А если не сдохну, то жизнь мне будет немила. И я подскакиваю к этому волкодлаку, цоп у него из пасти колбасу — и себе в рот. Жую, ну просто к Пахану в Пещеру заглянул. Божественно вкусно. А тварь сначала удивилась, стоит, зенки вылупила. А потом меня за руку с колбасой — хвать зубищами и жует. А я, главное, заорать не могу, весь рот в колбасе, ни выплюнуть, ни проглотить не могу. А наши за обозом следят, слюнки пускают. А этот гад стоит и жует колбасу вместе с моей рукой. И морда такая довольная! Я его тогда другой руке по башке — бац, пасть и открылась. Смотрю, совсем мало колбасы осталось, я ее в рот заталкиваю и обеими руками помогаю, а от волкодлака ногами отбиваюсь. Он меня — цап, я его — бац! Тут уже и Ярик подоспел. Срезал гаду башку одним ударом, а сам белый, бешеный такой, орет на меня: «Дурак, у них же укусы ядовитые!» Тут мне так плохо стало, но колбасу я дожевал. Думаю, помирать, так с колбасой в желудке, хоть какое-то удовольствие.

Тролль замолчал, я скосила на него глаза. Драниш поглаживал шрамы пальцами и невидящим взглядом смотрел вперед. Очнулся он от раздумий не скоро.

— В общем, если бы не Ярик, помереть бы мне тогда. И смерть моя была бы поганой. А он надорвался, но меня из пропасти вытащил. Да, я ни разу не видел, чтобы он так из себя выходил. Когда я еле-еле ходить начал, наш капитан явился, сам бледный, синяки под глазами, но поколотил меня так, что думал — опять помирать буду. Но я не помер, это же от любви было. Папаша, помнится, иногда так зарядить мог, что три дня отлеживаться приходилось. «Это от любви, — воспитывал он, — чтобы из нас приличные тролли получились, чтобы не стыдно перед народом было».

— «Может» — ещё не значит «должен». Но если ты должна и можешь, тогда никаких отговорок нет. Пока ты жива, твоё дело — жить.

– А где твои призраки? – сердито спросила она.

– Мои? Не знаю. У меня их нет.

– У каждого есть свои призраки, – прорычала она. – Умершие близкие. Раскаяние. Страх.

«Я стану самым страшным твоим врагом — чтобы ты не могла меня забыть. Чтобы с твоих губ время от времени слетало, срывалось моё имя…».

Что бы ни случилось, шанс, что все будет хорошо, остается до тех пор, пока ты не опускаешь руки.

— Умение предвидеть ход противника — основа успеха, — процитировал Пуаро.

— Книги — только одно из вместилищ, где мы храним то, что боимся забыть. В них нет никакой тайны, никакого волшебства. Волшебство лишь в том, что они говорят, в том, как они сшивают лоскутки вселенной в единое целое.

– Вы удивитесь, но я просто заявила ему, чтобы он прекратил всех оскорблять... Представляете, ему никто подобного раньше не говорил. Я всего лишь сказала об этом, и он сразу услышал. Не чувствуете, где настоящий корень проблемы?
– В нем! – они явно не поняли, на что я намекаю.

Это был хороший вопрос… но у меня не было на него ответа. Такое бывает, когда раз и все ответы просто закончились. Ни одного не осталось…

- Я обещал поговорить с вами, Алиенор. Правда, планировал сделать это утром, но вижу, что придется сейчас. Вы меня боитесь?

Боюсь? Да я умираю от страха! У меня паника!
- Скажем так, разумно опасаюсь.

Он почему-то перешел на «ты».
- Но чего? Ангер мне сказал, что в своем мире ты знала мужчин. Разве это неверно?

- Ну, во-первых, это было не в этом теле. Алиенор-то девственница.

Он спросил с недоверием:
- Тебя это смущает?

- Честно говоря, не очень. Мне не нравится другое. Я как-то не планировала ложиться в постель с малознакомым мужчиной.

Лицо его сначала стало удивленным, а затем прояснилось.
- Милая, об этом раньше надо было думать. Сегодня ты стала моей женой перед богами, а значит, не должна уклоняться от выполнения супружеского долга.

Не надо меня долгом попрекать. Я и так уже была злая, а тут просто взвилась:
- Долга? Я никому ничего не должна. На ваши религиозные заморочки мне плевать, я не из этого мира. Я не позволю никому за меня решать, с кем мне спать.

Я думала, он тоже разозлится, но он спокойно смотрел на меня, на лице была только тень удивления. Кажется, он решил действовать убеждением.

- Но раз ты согласилась участвовать...

- А у меня был выбор?

- Не было, - признал король, - но это не дает тебе права нарушать договоренности.

Тут уже удивилась я, вернее, сделала вид, что удивилась.
- Какие договоренности? Я подписалась на то, чтобы обманывать вашего заклятого врага, давая вам возможность отсрочить войну. По крайней мере ваш маг именно об этом меня просил. Об этом мы договаривались, и я свою часть договора свято исполняю. Герцога мы обманули, он ничего не заподозрил. Утром он отбудет домой в полной уверенности, что его план удался.

- Ты думаешь, этого достаточно?

- По вашему нет? Наследник вам, как я слышала, не требуется, по крайней мере на этом этапе. А я не собираюсь играть с вами в счастливую семейную жизнь. Не имею ни малейшего желания. Всю жизнь я избегала брачных уз, и не собираюсь что-то менять.

Что за пургу я несу! А Таргелен, похоже, принимает все за чистую монету. Кажется, он основательно сбит с толку, но еще пытается барахтаться. Другой на его месте уже схватил бы меня и притиснул, а этот прилично воспитан, все еще стремится убедить упрямую бабу словами.
- Но Алиенор, нас обвенчали в храме!

- Мало ли что!

- Это священные узы, их нельзя просто так разорвать.

- Тем более.

- Но послушай, неужели Ангер тебе не сказал?... По договору в течение пяти лет после бракосочетания ты должна родить мне наследника.

- Первый раз слышу. Это не мой вопрос.
Вообще-то что-такое мне говорили, но не признаюсь ни за что. У мужика же глаза на лоб лезут все выше и выше.

- Как не твой? Я-то не могу сделать это без твоего участия.

- Раньше надо было думать.

- Алиенор! Вы издеваетесь?

- А вы как думали?

Король смотрел на меня зверем. Он-то надрывается, аргументы ищет, а я талдычу заученные много лет назад фразы, и с меня как с гуся вода.
Мой метод не дал сбоя! Еще несколько реплик, и он сдуется. Отступит. Или попытается меня убить, что тоже вариант. Но это ему невыгодно, так что вряд ли. В любом случае я ему не дамся. Я посмотрела на короля: его уже всего трясло от гнева, но он не сдавался и не торопился перейти к рукоприкладству. Эх, вот что значит королевское воспитание. Но успокоиться ему было необходимо, для чего Таргелен подбежал к столику, налил воды из графина и выпил залпом. Затем сделал несколько глубоких вдохов. Успокоил дыхание и продолжил меня уговаривать:

- Итак, Алиенор, ты согласилась морочить голову герцогу, но отказываешься нести последствия своего согласия. Хочешь бросить нас сейчас, в самом начале пути. Не кажется ли тебе, что это не слишком благородно? Учитывая то, что мой маг спас тебя от смерти.

Эх, не на те кнопки он давит. Сейчас нагоню пургу по высшему разряду.
- Я вас об этом не просила. Вы выдернули меня из моего мира без моего согласия, не оставили мне выбора и пытаетесь заставить плясать под свою дудку. Тоже не назовешь верхом благородства.

И после этого он меня еще уговаривает? Да он просто ангел!
- Но мы дали тебе новую весьма привлекательную жизнь. Теперь ты королева далеко не последнего в этом мире государства.

- Я от этого не отказываюсь.

- Тогда что тебе не нравится? Я вроде не кривой, не косой, не жирный, не старый и не совсем урод. Поверь, тебе со мной будет хорошо.

Я выдала свою коронную реплику:
- Это ваша точка зрения. 

– Просто иногда мне кажется, что сойти с ума очень легко.

– Это все глупый человеческий взгляд на вещи, – вздохнула миссис Даллас. – Люди склонны во всем видеть преимущественно плохое. Проблемы, неурядицы, пролитый кофе, порванные колготки, штраф за парковку… Спроси у человека, как дела, и он обязательно пожалуется тебе если не на погоду, то на правительство. Если не на правительство, так на цены. Не на цены – значит, на бывшую жену. А то, что у него две руки, две ноги, целая крыша над головой, теплая постель и кредитная карта в кармане, он не помнит. Мы разучились видеть свет, мы ослепли, ходим на ощупь, держась за стены, даже под самым ярким солнцем. Сидим в непроглядной тьме, а тьма поселилась в нас. Множество людей приходило ко мне за чудодейственными таблетками, которые могут вернуть миру краски, а жизни – вкус, притупляют душевную боль, навевают радость. А ведь ни одни таблетки не помогут, пока ты будешь сидеть на заднице и жалеть себя, нацепив черные очки и вперившись в глухую стену.

-  А что в мужчине самое, ну это самое, — девушка потупилась и покраснела, — сексуальное.
— Эм… — задумалась Эмилия. — Вот скажу твоей матушке, какие ты слова знаешь, пусть она тебя воспитывает, — шутя, пригрозила она подруге. — А вообще — не знаю.
— Мозги! — торжественно провозгласила Камилла, отсалютовала подруге бокалом и допила остававшуюся в нем жидкость. Потом несколько минут изучала блюдо с фруктами, в результате остановилась на абрикосе с красным бочком. — Все остальное тоже значение имеет, но если нет мозгов, то ничего не поможет. Постель и симпатичная морда хороши, пока не приедятся. Потом обнаружишь у него кучу недостатков, а поздно, вы уже женаты и дети подрастают. Храмовники из-за такой причины не разведут.
— И кто тебя этому научил? — покачала головой королева.
— Разумеется, братец, — довольно улыбнулась виконтесса. — Он заинтересован в том, чтобы получить адекватного зятя, а не идиота, который ни одной юбки не пропустит. Это ж потом ему вызывать на дуэль моего мужа, чтобы отстаивать мою честь. А вдруг убьет? Это же скандал будет, сплетни пойдут, и неизвестно до чего договорятся в итоге. Вот и заботится заранее. Собственно, про женщин братец высказывается так же, а потом тяжело вздыхает и сообщает, что знает только двух умных — нас с тобой. Но мы для него обе как младшие сестры, посему ему придется искать еще долго.

Трудно приступать к книге, но к этой книге трудно особенно. И не о том моя печаль, что не знаю многого, не знаю служб и обрядов так, как знали люди того времени, да и вообще не знаю! Не учили нас этому, и – чужое это для нас. До того чужое, словно с другой земли, от непонятного языка и народа неведомого. Как преодолеть расстояние лет и разноту учености теперешней и тогдашней? Как, в самом деле, понять, просто понять всё это: и монастырское уединение, и пост, и воздержание плотское, и горнюю радость в постах и воздержании обретаемую? И светлоту, паче всего светлоту, не унылость, не скорбь, а светлоту несказанную иноческого жития? Как тоску, как истязание, как угнетение телесное мы бы еще и поняли, но как понять радость совершенную, светлую радость тела и духа, отшельниками жизни сей достигаемую? Как понять парение мысли, и – нет, не мысли даже, а чего-то высшего мысли, что струилось окрест, на прочих, на простых людей (таких, наверно, каковы и мы сейчас) и согревало, и укрепляло, и подымало душевные силы всех этих прочих, «простецов», на подвиги и на труд ежедневный, на то, чтобы жить творя и не разувериться в жизни сей.

Как же мне постигнуть тебя, Сергий, отче! Дай, Господи, обрести силы для задуманного днесь труда! Это не предисловие, это молитва. Дай, Боже Господи, мне, человеку неверующей эпохи, описать человека верующего! Дай, Господи, мне, грешному и земному, описать человека неземного и безгрешного. Дай, Боже, совершиться чуду! Ибо это подлинное чудо: суметь описать человека, столь и во всем и по всему высшего, чем я сам, человека, на такой высоте стоящего, что и поглядеть на него раз – уже закружится голова. Дай мне, Господи, поверить, а ведь я не верю, ничему не верю, что было с ним чудесного и чем был он сам. Не верю, но знаю, что был он, и был такой, и даже лучший, чем тот, что описан в «Житиях», ибо даже и в житиях не видно его дел духовных, его непрестанных дум, не видно света, исходящего от него, а лишь то, что освещал он светом своим. Видны плоды произросшие, и не видно, не дано увидеть творения плодов.

Дай, Боже Господи, свершить невозможное! Дай прикоснуться благодати, дай прикоснуться хотя бы края одежды его! Ибо в нем – Свет, в нем – Вера, в нем и из него – моя Родина.

- Все наши страхи и проблемы у нас в голове.