— Осуждать никого не имею привычки. С откровенными мразями приучен бороться в этой жизни, а все, что происходит между взрослыми людьми на добровольной основе, меня не касается.
... понятно, что рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, но я не озеро.
Все надо делать в меру. Даже посылать шефа на чаепитие к бабушке рогатого создания.
Не следует советовать беженцам из района боевых действий смотреть много передач о вреде потребления продуктов с высоким содержанием холестерина или насыщенных жиров. Не надо рассказывать вертящейся как белка в колесе матери-одиночке об ослабляющих стресс эффектах ежедневного занятия любимым хобби. И уж точно не надо рассказывать читательницам журналов, подобных этому, как замечательно прожить всю жизнь с одним горячо любимым человеком. «Больше контроля, больше предсказуемости, больше возможностей разрядки, больше социальной поддержки», — это не та мантра, которую следует советовать всем без разбора с механической улыбкой на лице. Этот урок продемонстрировал мне огромное значение двух уже известных нам исследований, которые внешне выглядят как истории об успешном управлении стрессом, но в действительности таковыми не являются. Вернемся к случаю родителей детей больных раком, когда у этих детей наступает временное улучшение состояния. В конце концов у всех таких детей ремиссия заканчивается и они умирают. Как ведут себя родители, когда их ребенок начинает чувствовать себя лучше? Есть родители, которые признают возможность и даже вероятность возвращения болезни, а есть те, которые прочно отвергают такую альтернативу. Как уже отмечалось, во время ремиссии у родителей первого типа обычно происходит слабое выделение глюкокортикоидов. Но когда их иллюзии развеиваются и болезнь возвращается, у них наблюдается наибольшее повышение концентрации этих гормонов.
— Непочтительно говоришь, девочка. Не страшно? — Не девочка пред тобой, а Марья Бессмертная, царевна Дракенморская, прозванная Неопалимой, Разрушительница зеркал и Наездница на змеях! — неожиданно для меня самой торжественно отчеканил Яр. — Можешь преклонить колено, — не удержавшись, добавила я.
Как-то дотянули до сих пор, протянем и дальше.
– Давай откровенно. Чего ты хочешь? – Чтоб она сдохла. – Замечательно. У тебя вроде нож имеется. Иди и убей. – Что? – Нат, который явно был настроен долго и нудно доказывать свою правоту, растерялся.
- Уэсли, скажи, что у тебя есть план... - У меня всегда есть план.
— И что ты разузнала о нашем новом соседе?...
— Ну, почти все время он выглядит обыкновенным.
— Это ужасно.
...
— Он проводит чрезмерное количество времени за письменным столом.
— Явный признак намерения убивать.
— Это больно?
Ребяческий вопрос сорвался с уст Гарри прежде, чем он успел подумать.
— Умирать? Нет, нисколько, — ответил Сириус. — Быстрее и легче, чем засыпать.
— Как вы поработали с историческими книжками? — поинтересовался Уильямс. — Лучше некуда. Доказал, что они всё врут.
Иногда нет таких слов, которые могли бы утешить человека, и всё, что остаётся, - это пытаться не дать человеку потерять здравость ума.
— Профессор, вы могли бы баловать работающих здесь людей гостинцами. Лес полон всяких ягод, и всё это опадает, никем не собранным.
— Зачем? Шайя, у меня нет времени на всё это.
— Фу, какой вы! Неудивительно, что люди относятся к нам недоброжелательно.
— Это не имеет отношения к тому, что происходит, — покачал головой мужчина.
— Как знать, как знать, — надулась девочка
Невозможно помочь тому, кто не желает, чтобы ему помогали.
...можно вместе спать и вместе просыпаться, оставаясь при этом чужаками друг для друга.
«До того как я приехал сюда, я долго думал, что лучший способ выбраться из лабиринта – это делать вид, будто его и нет. Построить в дальнем уголке самодостаточный мирок и жить с мыслью, что я не заблудился, что это мой дом. Но в этом уголке у меня была очень одинокая жизнь, полная предсмертных высказываний людей, которые уже покинули лабиринт. И я отправился сюда – искать Великое „Возможно“, настоящих друзей и более полную жизнь. А потом я облажался, и Полковник облажался, и Такуми облажался, и мы ее не удержали, она ускользнула, как песок между пальцев. И приходится признать: она заслуживала друзей понадежней.
Когда она сама облажалась, много-много лет назад, перепугавшаяся насмерть девчонка, она сломалась, превратившись в непостижимо загадочное существо. Я тоже мог бы пойти по этому же пути, но я видел, куда он привел Аляску. Поэтому я все еще верю в свое Великое „Возможно“, я могу сохранить веру, несмотря на потерю.
Потому что да, я ее забуду. То, что появилось между нами, будет незаметно исчезать, и я все забуду, но она меня простит, как и я прощаю ее за то, что она в последние минуты своей земной жизни забыла обо мне, о Полковнике, да и обо всем мире – за исключением самой себя и мамы. И я теперь знаю, что она простила мою тупость и трусость, мой тупой и трусливый поступок. Я знаю, что Аляска прощает меня, точно так же, как ее мама простила ее. И вот почему.
Сначала я думал, что она просто умерла. Ушла во тьму. Что теперь от нее осталось лишь тело, поедаемое червями. Я очень часто воображал именно это – как она стала чьей-то пищей. От нее – от ее зеленых глаз, полуухмылки, соблазнительных ног – скоро ничего не останется, только кости, которых я никогда не увижу. Я думал о том, как она потихоньку превратится в скелет, он окаменеет, станет углем, который через миллионы лет выкопают люди будущего и останками Аляски обогреют чей-то дом, а она дымом вырвется из трубы и накроет атмосферу пленкой углекислого газа. Я до сих пор считаю, что… иногда думаю о том, что загробную жизнь люди придумали лишь для того, чтобы облегчить себе боль потери и чтобы время, проведенное в лабиринте, казалось хоть сколько-то сносным. Может быть, она – просто материя, участвующая в вечном круговороте.
Но все же я не хочу верить, что Аляска была исключительно материальна. Душа тоже должна куда-то попасть. Сейчас я считаю, что человек больше суммы своих составных частей. Если вы возьмете генетический код Аляски, добавите к нему ее жизненный опыт, отношения с людьми, очертания и массу ее тела, она у вас все равно не получится. Есть что-то еще, что-то совершенно другое. Есть еще какая-то часть, более значимая, чем сумма измеримых составляющих. И эта часть тоже во что-то преобразуется, потому что она не может просто так исчезнуть.
Хотя меня не заподозришь в превосходном знании законов физики, один я запомнил: энергия не может взяться ниоткуда и не может исчезнуть в никуда. Если Аляска действительно наложила на себя руки, я сожалею о том, что вовремя не дал ей надежду. То, что она забыла о маме, подвела и ее, и друзей и изменила себе – это все, конечно, страшно, но не нужно было замыкаться в себе, убивать себя. Эти страшные вещи можно пережить, потому что мы неразрушимы, пока верим в это. Когда взрослые с характерной глупой и хитрой улыбкой говорят: „А, молодые думают, что будут жить вечно“, они даже не представляют, насколько они правы. Терять надежду нельзя, потому что человека невозможно сломать так, чтобы его нельзя было восстановить. Мы считаем, что мы будем жить вечно, потому что мы будем жить вечно. Мы не рождаемся и не умираем. Как и любая другая энергия, мы лишь меняем форму, размер, начинаем иначе проявлять себя. Когда человек становится старше, он об этом забывает. Взрослые боятся потерять и боятся оставить кого-то. Но та часть человека, которая значит больше суммы составных его частей, не имеет ни начала, ни конца, и она не может уйти.
Поэтому я знаю, что Аляска меня прощает, как и я прощаю ее. Вот последние слова Томаса Эдисона: „Там восхитительно“. Я не знаю, где это место, но я полагаю, что оно есть, и надеюсь, что там действительно восхитительно».-курсовая Толстячка Майлза Холтера
— Так, может, и не твой ребёнок? — говорит задумчиво.
— Может, и не мой, — отвечаю угрюмо.
— А раз ты не уверен, что он твой, так какого хрена ведёшься на чужие провокации?! Эх, Марат-Марат, ты как теленок наивный. Не знаешь, что с бабами нужно ухо востро держать.
Оно было очень большое, цвета пламенной бронзы. Его окружало ослепительно голубое небо. Лес горел в лучах солнца.
Жизнь студиозуса - не тропа наслаждений, я знаю. Главное, научиться делать две вещи. Первая... всегда сохранять спокойствие. И вторая - всегда точно знать, что тебе сойдет с рук, а что нет.
– Французы утверждают, что только такая любовь и есть настоящая, вызревшая, как вино, которая прошла процесс молодого, бурного брожения, устояла во всех этапах выделки и холоде подвалов, пережила все испытания и потери и обрела себя. Они называют это: «L’amour est comme le destin» – «любовь как судьба»
Ведь все, что по большому счету нужно всем нам — это любовь. И понимание того, что куда бы ни занесла тебя жизнь и какие бы глупости ты ни натворил, есть тот, кто все простит и будет любить тебя безусловно.
До этого я не понимала, что люблю его, но я любила. И его боль была моей болью, и она ранила меня, но в каком-то странном смысле это было даже хорошо — знать, что мы можем ее разделить.
Каждый раз, когда я вижу детей подруг и задумываюсь, не родить ли мне, я напоминаю себе, какая у меня генетика: перепады настроения, вечные слёзы, вечный бунт.
Возвращаться из книги в реальность всегда было болезненно.
Молчание – это не обязательно слабина, его можно истолковать по-разному, при этом тебе не нужно быть конкретной.