– Тётка Пелагея, ну почему нас люди не любят? – чуть не расплакалась она. – Вон сколько ты им помогаешь, а они всё косятся да шепчутся. И меня ни за что дразнят.– Не обращай внимания, девонька. Это от зависти. Не любят люди, когда кто-то лучше их в чем-то разбирается. В собственной глупости признаваться не хотят, вот и обвиняют в связи с дьяволом.
Крайне тяжело было угадать, что у нее на уме, какие мысли роятся в этой прекрасной головке и что именно скрывается за обаятельной улыбкой. Порой мне казалось, что она очень грустная: даже в те моменты, когда ее смех звучал звонко, громко разнося радость по всему побережью Франции, что-то в ее взгляде говорило о грусти. О глубокой тоске. Мне не понадобилось очень много времени, чтобы разгадать эту эмоцию. Это было одиночество.
Кажется, есть не только люди, которым ты завидуешь, но и те, на месте которых ни за что не хотел бы оказаться.
Вот правду говорят: влюбленные люди – дуреют рядом с объектом воздыхания.
Ведь если всякая хрень случается с хорошими людьми, то это случайность, либо невезение, либо так устроен мир. А когда в дерьме оказывается плохие люди, то они знают, что сами виноваты, и от этого ещё хуже.
есть разница между тем, чтобы понять, и тем, чтобы по-настоящему уразуметь, глубоко уразуметь, всем существом, а не только рассудком
Смерть остается смертью, даже если обозвать её реинкарнацией с потерей памяти. И привлекательнее от этого не кажется.
— Константин никогда не спрашивал у меня, что вы должны делать. Хотя, не буду таить, я сам пытался давать ему рекомендации касательного этого.
— Зачем же он тогда приезжал? — Карина приподняла одну бровь.
— Соболев обратился ко мне ради помощи ему, а не вам. Он хотел знать, что ОН должен делать и как себя вести, чтобы вам было комфортно.
Как так? каким образом? от какой болезни? Она была так молода, пользовалась таким цветущим здоровьем! Что таится под этой ранней, внезапной кончиной?!.. Быть может, преступление!..
— Наверное, это он, злодей, извел ее! — если и не подсыпал зелья, так извел дурным обращением, обидами, пожалуй, побоями… От этакого изверга все станется…
— Вон, ведь, у него там, ровно у салтана турецкого, гарем целый, бесстыжих девок со всех сторон нагнано, камедь представляют, пляшут перед пьяной компанией… Срамота такая, что и слушать то уши вянут!..
... и протянула мне телефон: - Тебя. На экране светились буквы: "Сатана собственной персоной"
у каждой миски есть дно
Пока ты думаешь о том, что «может быть» и чего «может не быть», ты упускаешь то, что «есть сейчас». Вероятность — это вообще опасная штука. Она всегда есть. Больше нуля, но меньше единицы. Так зачем думать о какой-то там туманной вероятности, когда здесь и сейчас ты можешь наслаждаться лучшим, что тебе дано в этой жизни…
Отчасти дело тут в отождествлении кухни и семьи. Рецепты передаются от матери к дочери и становятся связующим звеном в семье. Еда также играет важную роль в укреплении семейных связей. Независимо от дел дети должны быть во время ужина за столом. Именно здесь обсуждается прошедший день, решаются проблемы и высказываются жалобы. Когда дети вырастают, по воскресеньям они должны быть за обеденным столом у мамы. В городах можно сверять часы по пробкам на дорогах, которые образуются в воскресенье перед обедом, когда семьи едут в дом родителей, обычно останавливаясь по дороге, чтобы купить на десерт торт или пирог.
"...Женское молчание- это очень нехороший признак. Оно может предвещать что угодно. От приготовленного ужина при свечах до локального конца света."
- Барсуки рожают второго ребенка.
- Тююю, они же старые.
— Дурочка, в сорок лет жизнь только начинается.
— Ох уж мне эти сказочки, ох уж мне эти сказочники.
Уверенная в своей вечной молодости Сашка выглядела такой смешной, что Ольга, не удержавшись, чмокнула ее в макушку.
- Я тебя не прошу поверить прямо сейчас. Просто запомни. А лет через двадцать проверишь.
- Сколько пальцев я сейчас показываю?
- Два?
- Ладно. А сейчас сколько?
- Два… и еще один…
- А два и еще один будет?..
Детрит запаниковал. В дело пошла высшая математика.
Если хочешь заполучить жизнь, которой никогда не жил, придется делать то, чего никогда не делал.
То был полет в бездну, вмещавшую столько тоски и омерзения, что они становились надличностными: когда тошнотворно, до испарины мутит от всего рода человеческого, от всех человеческих деяний с самого сотворения времен. Уродливые корчи законов биологии. Старость, болезни, смерть. Никому не спастись. И самые красивые люди – все равно что спелые фрукты, что вот-вот сгниют. Но они отчего-то все равно продолжали трахаться, и размножаться, и выпрастывать из себя свеженький корм могильным червям, производя на свет все больше и больше новых страдальцев, словно это душеспасительный, стоящий, высокоморальный даже поступок: подсадить как можно больше невинных созданий на эту заранее проигрышную игру. Ерзающие младенцы, медлительные, самодовольные, хмельные от гормонов мамаши. Кто это у нас такой сладенький? Мимими. Дети орут и носятся по игровым площадкам, даже не подозревая, какие круги ада их поджидают в будущем: унылая работа, грабительская ипотека, неудачные браки и облысение, протезирование тазобедренных суставов, одинокие чашки кофе в опустевших домах и мешки-калоприемники в больницах. И большинство вроде ведь довольствуется тонюсенькой позолотой и искусным сценическим освещением, которые, бывает, придают изначальному ужасу человеческой доли вид куда более таинственный, куда менее гадкий. Люди просаживают деньги в казино и играют в гольф, возятся в саду, покупают акции и занимаются сексом, меняют машины и ходят на йогу, работают, молятся, затевают ремонт, расстраиваются из-за новостей по телику, трясутся над детьми, сплетничают про соседей, выискивают отзывы о ресторанах, основывают благотворительные фонды, голосуют за политиков, следят за “Ю-Эс Оупен”, обедают, путешествуют, занимают себя кучей гаджетов и приспособлений, захлебываются в потоке информации, эсэмэсок, общения и развлечений, которые валятся на них отовсюду, и все это только чтобы забыть, где мы, кто мы. Но под ярким светом ты это уж никак не замажешь. Все – гнилье, сверху донизу. Отсиживаешься в офисе, рожаешь по статистике двух с половиной детей, вежливо улыбаешься на своих проводах на пенсию, потом закусываешь простыню и давишься консервированными персиками в доме престарелых. Уж лучше никогда бы и не рождаться – никогда ничего не желать, никогда ни на что не надеяться.
Мало работать и много зарабатывать - по- моему, это всеобщая мечта.
Если не знаешь, кто ты, жить порой легче, если знаешь хотя бы, где ты.
- Я тебя никуда не отпущу, слышишь! Никогда! Только попробуй еще куда-нибудь уехать! – на всякий случай пригрозил он, - Я пока у девок твоих допытался, как тебя в городе отыскать – три забора починил. И Зое Ивановне должен дверь входную поменять. Наглая женщина!
Имейте совесть, господин Брент! Вспомните, что вы уже не жаба и не квакайте всякий вздор!
- Знаешь, что люди называют любовью? Простую смесь дружбы, уважения и желания тела. Это в самом простом варианте. У кого-то к нему добавлена потребность в опеке, у кого-то в контроле, у кого-то в подчинении.
На Родиона всегда можно положиться! Таких мужчин теперь осталось раз-два, и обчелся. Мужики же измельчали, посмотреть не на кого!
- Искусство пирует на трупе своего создателя.