Обняв, он положил подбородок мне на макушку, и я с удовольствием укуталась в эти объятия, точно в уютное пуховое одеяло.
Проза его по-бунински кристальна, ей чужды трюкачество и фейерверки. Ее красота глубинна и не нуждается в спецэффектах. Знаю, что Володя не любил ритмической прозы. Надо полагать, с точки зрения вкуса, она казалась ему сомнительной. И действительно, чаще всего с этим трудно спорить. Образцом того, каким должен быть ритм (а он, вообще говоря, должен быть) служат тексты самого Шарова.Это ритм тонкой настройки, лишенный вычурности и естественный, как стук дождя по крыше. Он и создавал свои романы, шагая по комнате и произнося фразу за фразой. Так, конструируя самолет, деталь за деталью проверяют на аэродинамические свойства. Чтобы ни одного лишнего изгиба. Ни одного ненужного слова.Замечательный английский литературовед и переводчик Оливер Реди рассказывал мне, как, переводя «Репетиции», пытался поймать этот ритм, потому что без него романов Шарова не понять. Даже, подобно автору, ходил, по-моему, по комнате. И был счастлив, когда английский текст зазвучал по-шаровски.
Это абсолютная чушь, когда говорят, будто женщина при желании может иметь все. Такого никогда не было и никогда не будет. Женщине всегда приходится делать трудный выбор.
едва допустишь в душу хотя бы росток тьмы, выдернуть эти корни уже нельзя. Зло питается злом, уничтожает личность.
Слова сами по себе мало что значат. По-настоящему значимы лишь поступки.
Но недаром же говорится: «Крутой подъем одолеют только крутые парни».
Как настоящая лучшая подруга, она не могла не проехаться по моему избраннику.
«Перед смертью все видят что-то особенное, когда есть несколько секунд до того, как грудь обожгут свинцовые пули.
Ни с чем не сравнимый опыт.
В нём есть всё: от закинутого внутрь головы невода страха до мистического прозрения Будды, а потом - до полного безразличия к гиенам, которые останутся в аду, когда за тобой захлопнется дверь.»
«. Арто заявил, что кино связано с нейрофизиологическими вибрациями и что образ должен произвести шок, нервную волну, от которой родится мысль, «ибо мысль есть такая матрона, которая существовала не всегда»
Леший у меня он такой – случайно-мстительный.
Ты занимаешь собой все мои мысли, все желания. Причиняешь боль своим безразличием. Ты приходишь ко мне каждую ночь во сне, а днем возводишь стену равнодушия между нами. Ни одна женщина на свете не имела на меня такого воздействия! Я готов убивать каждого, на кого ты обращаешь взор своих небесно-голубых глаз! Меня не волнует уже ни магия, ни этот мир. Важна только твоя жизнь, улыбка, радость…
Уф! Давненько я такого мата не слышала! Причем Дорс и Каст ругались как-то очень гармонично, образуя этакий хорошо спевшийся дуэт. Ну а я терпела и отчаянно боролась с румянцем – уж слишком экспрессивные выражения эта парочка использовала.
Уже когда я расплатилась и мы втроем медленно пошли к господину Жанику, терпеливо ожидавшему нас у въезда на территорию, оборотень не выдержал: – У вас в роду были оборотни, леди? – Нет. – Эльфы? – Нет. – Ведьмы? – Нет. – Но драконов тоже не было, я ведь вижу. Вы самый простой человек, хотя и с магическим даром. Так почему же вас послушалось животное? Вы умеете с ними говорить, как мы?
— Запомните, — расщедрилась на дельный совет я, — если кто-то встает на пути ведьмы к веселью, он тут же бывает проклят, сглажен и испорчен. С фантазией!
А вот когда все это добро привезли в отдел, сгрузив добытое посреди лаборатории, то я услышала потрясенное Хука: – У меня дежавю… Столько мешков разом я видел лишь однажды: когда ко мне приехали разом все родственники ж-ж-жены...– И что вы с ними делали? – поинтересовалась я.
– С кем? – все еще гипнотизируя взглядом груду посреди лаборатории, заторможенно вопросил тролль. – С родственниками, – пришлось пояснить.
– Пытался не убить, – честно отозвался Хук. Со мной, судя по тому, как нервно тролль забарабанил пальцами по столу, он старался сейчас сделать то же самое.
Только показалось странным то, как быстро люди меняют своё мнение. Прямо как ветер, который то в лицо, то в спину.
- Это у вас от недостатка семейной жизни. Ничего, с годами пройдет...
Если сорняк не притворится цветком, его выполют
Нам дана от Господа заповедь любви к людям, к нашим ближним. Но любят ли они нас или нет - нам об этом нечего беспокоиться! Надо лишь о том заботиться, чтобы нам их полюбить!
КАК ВЫ ОБЩАЕТЕСЬ с ребенком в его детстве, так он будет обращаться с вами в вашей старости.
Дом не там, где ты проживаешь, дом там, где тебе хорошо!
Жизнь дается лишь раз, и она несчастна, убога, отвратительна, жестока и коротка. В ней нет плана, нет смысла, нет скрытых тайн, которые возмещали бы столько очевидные горести и банальность.
Гл.8
5. По этой причине обдуманность действий умного человека заключается в том, что он обязательно соединяет выгоду и вред.[1] Когда с выгодой соединяют вред, усилия могут привести к результату[2]; когда с вредом соединяют выгоду, бедствие может быть устранено. Поэтому князей подчиняют себе вредом, заставляют служить себе делом, заставляют устремляться куда-нибудь выгодой.[3]
6. Правило ведения войны заключается в том, чтобы не полагаться на то, что противник не прийдет, а полагаться на то, с чем я могу его встретить; не полагаться на то, что он не нападет, а полагаться на то, что я сделаю нападение на себя невозможным для него.
7. Поэтому у полководца есть пять опасностей: если он будет стремиться во что бы то ни стало умереть, он может быть убитым; если он будет стремиться во что бы то ни стало остаться в живых, он может попасть в плен; если он будет скор на гнев, его могут презирать; если он будет излишне щепетилен к себе, его могут оскорбить; если он будет любить людей, его могут обессилить.[4]
8. Эти пять опасностей – недостатки полководца, бедствие в ведении войны. Разбивают армию, убивают полководца непременно этими пятью опасностями. Надлежит понять это.
– Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри, но кто сказал тебе, что поэтому оно не должно быть правдой?
Просто люди очень не любят, когда срывают покровы с их идеалов, чем бы они ни были. А я именно это и сделала. Что бы там ни было, но Ройс очень высоко ценил отца, уважал его, и тут я со своей правдой.