Чудес в мире — как мух в сортире
А чтобы не метаться мыслями в панике мне нужен якорь. Единственное, что сейчас может помочь - работа.
Самое лёгкое всегда − это засунуть голову в задницу и ждать, когда за тебя всё сделают другие.
Мне стало страшно. А сейчас – стыдно. – И им стыдно, – заверил его я. – Но страх сильнее стыда.
Обалдеть! Со мной. Никогда. Ничего. Такого. Не было!
— Я же говорила, что ты Копперфильд. Иллюзионист и гипнотизёр, известный своими зрелищными фокусами.
— Ну нет, дорогая Ксюшенька, просто тебя ещё никогда не любили так качественно. Я старался.
Вы все мелете, словно мельничные жернова, болтаете всякую чушь! Разве вы не понимаете, что перемалываете в своих жерновах человека?
Вот тебе три розы.А плакать незачем.Они мятежники. Если их не сажать в железные клетки, то они заберут наши дома, платья и наши розы, а нас они перережут.
Я была благодарна Мире Петровне за дресс-код потому что одеть подростка трудно – проще застрелиться.
"Трубить о себе посредством длинных пустозвучных титулов – это для мелких немецких князей. Русский царь довольствуется тем, что пишет одно-единственное слово «НИКОЛАЙ» на своих высочайших постановлениях." (с)
Чувствую ли я тебя? Я даже слышу, как ты отламываешь печенье, сейчас, сидя за столом на своей кухне, за чашкой чая. За ней ты прячешь своё желание и ждёшь моего звонка. Желание твоё настолько сильно, что я не могу не появиться там, где меня ждёт моя вторая половинка… печенья.
Волна очень крупная. Про такие говорят: «выше родного сельсовета».
Лето — самое страшное время года, кажется емц вдруг. В дни катастрофы часто сияет солнце, делая лишь ещё более безжалостно немыслимо жестокой эту застывшую в свете красоту. Эту кристаллизацию мира, куда просачиваются смерть и беда, коварные, всесильные и спокойные.
Самые страшные баталии - семейные. Жертвами таких войн часто становятся дети.
Горе всегда тяжелым ватным комом ложится на голосовые связки и глушит звуки в гортани.
Порой у меня складывается ощущение, что выбора никакого и нет. Судьба хитра и коварна.
Что за странное желание у многих людей верить в какую-нибудь дурь, даже если она не вытекает из логики?
Когда вас кому-то представляют, никогда не становитесь первой в очереди. «Первым поклонился, первым забылся», – как говорится.
На её коротких рыжеватых волосах как всегда царил художественный беспорядок, который она почему-то называла укладкой.
Жуга припомнил пару историй, подслушанных в Маргене — что-то там про бродячих колдунов. Наемники. За плату они подряжались изводить всякую нечисть, которая, кстати, колдовством и была рождена на свет. Народ их не любил. Хотя, если поразмыслить, народ не любит все, что не может понять — уж в этом-то Жуга имел возможность убедиться самолично.
Ее голос так печален, что ему хочется коснуться ее. Кажется совершенно невероятным, что им не позволено касаться друг друга, что он не может даже обнять ее, чтобы утешить. Как нечто столь простое, дружеский утешительный жест, в такое время может быть грехом?
Управление людьми – самое сложное, что может быть. Люди не марионетки, у них есть чувства и собственное мнение. На этом-то все и прогорает. Как бы ты ни планировал, как бы ни предусматривал непредсказуемое, всегда найдется какая-то тварь, которая посмеет высказать свое мнение и развалить все к чертям собачьим.
Иногда ложь не ложь в прямом смысле этого слова, а освобождение, выход из тупика. Каждый боится признать себя виноватым, так складываются разные версии одних и тех же событий.
Чего в Пхучжу нельзя купить или продать, так это чувства – они здесь не представляют никакой ценности. Доброжелательность, сопереживание, честь остаются тут без внимания; вера, любовь, дружба, искренность никого не интересуют. В Артели мясников не берут в залог чувство долга, моральные обязательства и подобную ерунду. Да что там – тут и мысли не допускают, что такое вообще существует.
Для студента, слушающего по утрам курс общей теории относительности, а после обеда – лекции по квантовой механике, было бы простительно прийти к выводу, что читающие их профессора – дураки или что они не общались друг с другом как минимум столетие. По утрам мир представляет собой искривленное пространство-время, где всё непрерывно, а после обеда мир становится плоским и в нем взаимодействуют дискретные кванты энергетических скачков.Парадокс состоит в том, что обе эти теории работают просто замечательно.
«Кроме боеприпасов и детей никто ничего уже не производит. Ничего прекрасного не создается, а вся красота, которая существует, уничтожается. Нет ни отдыха, ни романтики»