– Конбанва, – сказал Пак Мин Джун по-японски. – Добрый вечер, давно не виделись, Дзиро.
– Я слушал сегодня твоё пение, Тирг. Ты хорошо поработал.
– Благодарю. Прости, мне пришлось убить твоего демона…
Нобу, стоящий на шаг позади своего сэмпая, молча наблюдал пикировку.
– Я понял. – Тоном, которым говорил Дзиро, можно было заморозить целый остров. – И когда-нибудь обязательно отомщу.
Пак Мин Джун улыбнулся и изящным движением поправил лацкан блестящего концертного костюма.
Самая надежная привязь – это любовь, - грустно проговорила девушка, сжимая повод и глядя мимо князя – на вершины деревьев за широкой луговиной, мимо которой они как раз проезжали. – Веревка порвется, цепь лопнет, сторож однажды заснет – и только любовь держит лучше любой цепи и бережет лучше любой охраны.
– Просто вспомнила… когда мы пришли во дворец Канда, ты мне сказала… если любишь по-настоящему, то будешь защищать свою любовь. Я тогда тебе поверила… и всё забываю сказать спасибо. Ты была права, нужно защищать, нужно разговаривать… пытаться понять душу любимого, а не смотреть на поступки… иногда их делают от отчаяния.
– Сами вы противный, невоспитанный, гадкий и вульгарный, а что до честности, так вы сами знаете, кто таскал у меня из ящика краски, чтобы рисовать это дурацкое пятно. Сперва вы забрали все красные краски, даже киноварь, и я не могла больше рисовать закаты, потом взяли изумрудную зелень и желтый хром; и напоследок у меня остались только индиго и белила, и мне пришлось рисовать только лунные пейзажи, а это навевает тоску, да и рисовать очень трудно. Я никому не сказала, хоть и сердилась. И вообще все это просто смешно: ну где видали вы кровь изумрудного цвета?
Кентервильское привидение
Я обещала тебе самый большой кусок яблочного пирога и, в конце концов, отрезала добрую половину.
Грехен из ума выжила, ну так там возраст располагает, стольник разменяла уже...
Что было после того, как в меня выстрелили? – Ничего особенного. Работники Орешка кинулись на капитолийских солдат. Повстанцы просто сидели в сторонке и наблюдали. Вся страна сидела и наблюдала. – Это у нас получается лучше всего.
Нет ничего лучше таких дел, где все словно сговорилось против тебя. Тогда-то и начинаешь входить в азарт.
В людном месте собаку надо водить в наморднике, а мужа — на коротком поводке.
/Аврелий Марков/
Ты куда? — шепотом спросила Сэл.
— Готовиться, — простонала я.
— К чему?
Мне даже подумать об этом было жутко, но я все же ответила:
— К знакомству… с ней, — нервным движением указала на дверь, — мы сегодня обедаем… вместе…
Сэл нахмурила лоб, задумалась и предложила:
— Слушай, тут в Мертвом городе у меня брат троюродный, он беглых через границу переправляет. Познакомить?
— Нет, — простонала я, — у меня тут академия, контора, Юрао с Ри… как я их брошу…
— Ну-ну, — Сэл скептически хмыкнула. — Если что, обращайся.
- Самый полезный опыт, это познать не свой характер, а характер своего друга, и вовремя сделать выводы.
— Или ноги.
На подлодках Северного флота признавался только один вид «запоев» — это запойное чтение. Пройдись из отсека в отсек, когда лодка на глубине или ее валит с борта на борт в позиционном положении, и всюду ты увидишь подвахтенных с книгами в руках. Они уходили держать позицию, забирая с собой, наравне с торпедами, целые библиотеки. Механики даже были озабочены этим: «Скоро у нас книги будут входить в расчет аварийного балласта!» Матрос, который не любил книг, считался непригодным для несения службы на боевых подлодках. — Читай, балбес, — говорили ему с презрением. — Не хочется, братцы… — Ну тогда жди — без книг скоро спятишь!
Каупервуд уже давно пришел к мысли, что человеческая природа, вне зависимости от климата и всех прочих условий, везде одинакова. Самой примечательной чертой рода человеческого было, по его мнению, то, что одни и те же люди, смотря по времени и обстоятельствам, могли быть великими и ничтожными.
Интересно,при попытке проспать тренировку Бастиан будет громко кричать?Или ограничится тихим спокойным кровавым убийством?
Кто-то сказал, что быть врачом — это призвание, а не работа, что каждый день как маленькое чудо.
— Я уж писала, писала. Ну, подождите, я вот до президента дойду, он вам всем покажет, — вопль резвой бабульки переключил мое внимание. Гул соседских голосов выразили свое согласие с зачинщицей паники.
— Бабушка, ну, не стоит так волноваться, — подошла я к ней. — Мы сюда специально приехали, чтобы разобраться со всем, что вам не нравится. Только вы так быстро не говорите, а то я не успею записать.
— Правда запишешь? — бабка посмотрела на меня, прикидывая, можно ли мне доверять.
Юные сердца тоже умеют разбиваться, даже если никому нет до них дела.
Когда влюбляются дети, они либо дерутся, либо дёргают друг друга за волосы. Кое-кто кидает в друг друга снежками. Мне казалось, что девятнадцатилетние ведут себя умнее.
Оденигбо посмеялся: мол, как ни крути, дать жизнь ребенку в нашем несправедливом мире – вопиюще буржуазный поступок. Так и сказал: «вопиюще буржуазный поступок»…
Хороший, конечно, это был выход, но уж больно плохой.
Чем дальше он ехал, тем меньше был склонен искать для себя оправданий. Чувство облегчения – из-за того, что он более или менее открыто может взглянуть в глаза Бет – было сугубо поверхностным, тем более что этот "поощрительный приз" был вручен ему явно по ошибке. В конце концов, он ведь сохранил "супружескую верность" лишь потому, что в замке повернули ключ. И даже само сознание этой чисто технической невинности, которое все ещё так много значило для него, свидетельствовало о его извечной, преступной вине: стремлении уклониться, избежать, предотвратить.
А теперь достань нам из холодильника булочки. Уж толстеть, так с удовольствием.
Дядя Оберон уже не вслушивался в разговор, а искал книгу, которую давно потерял. В книге содержалось заклинание, которое позволяет превратить членов парламента в полезных членов общества.
То, что происходит со мной сегодня, романтики назвали бы мелодрамой, а циники – трагедией.
О, дружок… да ты, оказывается, любитель макаронных изделий? Ну так подставляй ушки, навешаю.