Думаю, на неё благотворно подействовало то, что долгие годы рядом находился человек, который любил литературу, кофе и губительные идеи, и неустанно повторял ей, что она великолепна. Просто рыдать хочется оттого, что у меня не было такого учителя.
Однако вокруг него от прежней жизни почти ничего не осталось. Выйдя за порог бара, вы можете оцепенеть от изумления, решив, что за выпивкой и не заметили, как вас занесло куда-то на самый край цивилизованного мира. Все вокруг превращено в пустыню, заваленную обломками. Только уцелевшие остовы домов на заднем плане напоминают о том, что вы находитесь почти в центре города. «Военная разруха» – так называет это госпожа Каваками. Но я-то помню, как гулял здесь сразу после капитуляции и многие из этих домов еще стояли. И «Миги-Хидари» был на месте, хотя окна в нем выбило взрывами, а полкрыши провалилось внутрь. И я тогда все спрашивал себя, проходя мимо этих изуродованных зданий, смогут ли они вернуться к прежней жизни? А потом заглянул туда как-то утром – и увидел, что бульдозеры уже все сровняли с землей.
Единожды - всё равно что никогда. Если нам суждено проживать одну-единственную жизнь - это значит, мы не жили вовсе.
Любопытство – не порок. Но его надо держать в узде...
Вещи - это то, чем мы не являемся, то, что мы не можем включить в себя. Значит, люди делают вещи, что бы определить свои собственные границы? Вещи - это пределы, которые нам так отчаянно нужны. Они показывают нам, где мы кончаемся.
- Видишь ли, в чем дело, - проникновенно начал парень. – Я совсем не хочу быть твоим другом… совсем…
- Значит, единственное, что нас связывает – это дела. Точнее это одно, конкретное дело. Все.
Через некоторое время мне стало понятно, что ничего не понятно.
Боже, пошли мне ненависть, — всхлипывал он. — Ненависть я приму хоть сейчас. Только любви мне больше не посылай. Любви я больше не могу принять, господи. Я ее не вынесу...Больно тяжела она. Уж ты-то знаешь, Иисусе. Ты знаешь о ней все. Тяжела, ведь верно, Иисусе? Верно ведь, любовь тяжела?
— Мири, любят не сердцем, а этим… — Клара чувствительно стучит по моей макушке. — Глупое сердце — просто полый мешок, гоняющий кровь. Хорошо, — не дает возразить, — ещё источник магической силы, не более. Так что все эти ахи-охи, трепещущие декольте и прочая лирическая чушь к настоящим чувствам не имеет ни малейшего отношения.
Самое страшное на войне - это не снаряды, не бомбы, ко всему этому можно привыкнуть; самое страшное - это бездеятельность, неопределенность, отсутствие непосредственной цели. Куда страшнее сидеть в щели в открытом поле под бомбежкой, чем идти в атаку. А в щели ведь шансов на смерть куда меньше, чем в атаке. Но в атаке - цель, задача, а в щели только бомбы считаешь, попадет или не попадет.
Художник все смотрел и смотрел на него взором, полным интеллекта и превосходства.
- Я пьяниц не татуирую, - сказал он.
- Да вы ж меня знаете! - негодующе вскричал Паркер. - Я О.И. Паркер! Вы делали для меня работу, и не одну, и я всегда расплачивался!
Художник смотрел на него еще некоторое время, как будто был все же не уверен.
- Похудели вы, - сказал он. - Из тюрьмы что ли?
- Женился.
- А, - кивнул художник.
Разлюбить кого-то — значит забыть, каким чарующим был этот человек.
На деле же мы всю неделю рассматривали жалобы служанок, тайные доносы стражников друг на друга и кляузы графских жен. И в реальности это еще веселее, чем звучит.
Пока людей удается уговорить читать и писать, а не только есть да предаваться плотской любви, все-таки существует возможность того, что они образумятся.
Со мной всегда так бывает: стоит мне чем-нибудь заинтересоваться, как происходят десятки случайностей, имеющих к этому прямое отношение.
— Это словно ненавязчивая мелодия, что появляется в воздухе из ниоткуда, — даже для самого Криса было очевидно, что его слова ничего не проясняют. Он вздохнул и попытался подобрать более понятное описание. — Иногда она чуть слышная, иногда отчётливая. Но для каждого эта мелодия неповторима. Не существует двух похожих. Она предупреждает, что Госпожа Смерть выбрала свою жертву, что она ждёт её душу в свои чертоги. Певцы всегда слышат её. Таким образом они преподносят дар своей Госпоже.
"Время исцеляет; все пройдет; все забудется" - хорошо говорить тем, кого беда обошла; для тех же, кого она коснулась, ход времени остановился, никто ничего не забыл и ничего не менялось.
Вы - как радио: говорите много, а толку мало
Нет, есть только ты и я. Никого больше не существует. Я люблю тебя, Кора. Но когда в любовь приходит страх, любви конец. Она превращается в ненависть.
На самом деле она хотела узнать, кусается ее собеседник или нет, но задать такой вопрос прямо было бы, конечно, невежливо.
Мне вот в госпитале пришлось усы сбрить. Да-да, не удивляйтесь, сбрили, потому как волосы могли в рану на лбу попасть.
– Как говорится, «верный способ быть обманутым – считать себя умнее других».
Приятно вращаться в обществе предусмотрительных людей – никто никого не знает.
— Да! — подтвердила она. — Они тут целое расследование организовали. То крабы у них сладострастно хватают за пальцы отдыхающих, то ряска расплодилась больше обычного и заболачивает водоемы, то хищный цветок вступил в симбиоз с птицей, которую подкармливает мухами… — Ведьма явно цитировала только что полученное письмо. — Но что тут такого? Зато несколько вымирающих деревушек ниже по течению сразу оживились, детишек там тьма народилась… Так за это меня не благодарят!
Но кто помнит боль, когда она прошла? Остается лишь тень, не в сознании даже - во плоти. Боль клеймит тебя, но клеймо глубоко - не увидишь. С глаз долой - из сердца вон.