“если что-то не заставляет тебя расти или расцветать – отпусти его.”
– Это ложь, – взорвалась Катя. – Скажи ей, Джерри.
– Да, скажи ей, Джерри, – невозмутимо повторила Тэмми. – Скажи, что это правда.
– Правда в том, что Тэмми не может помнить всего, что помню я, и…
– Не надо вилять, – угрюмо перебила его Тэмми. Она пристально посмотрела на Катю. – Тебя все забыли. Твои фильмы давно не смотрят. Никто и не помнит, что была такая актриса.
Катя исподлобья глянула на Тэмми и быстро перевела взгляд на Джерри – тот отрицательно покачал головой.
– Иначе неужели никто не узнал бы тебя, когда ты приперлась к Максин за Тоддом? – усмехнулась Тэмми. – А ведь там собрались не люди с улицы. Все ее гости на кино собаку съели.
Катя, потупив голову, уставилась на потрескавшиеся плитки пола. Она не двигалась, и лишь правая ее рука беспрестанно поглаживала лезвие ножа. Когда же она вновь подняла голову, на лице ее сияла ослепительная улыбка.
Бритт-Мари никогда не пользовалась другими средствами, только "Факсином". В детстве она увидела в отцовской утренней газете рекламу. Женщина стояла, глядя в чистое окно, а под картинкой было написано: "Факсин" позволит вам увидеть мир". Бритт-Мари влюбилась в эту картинку. Повзрослев, она стала мыть окна с "Факсином" каждый день, она мыла окна с "Факсином" всю свою жизнь и никогда не имела проблем с тем, чтобы видеть мир. Это мир её не видел.
"Нас с детства учат, что спасение жизни другого человека, родного или нет - это один из самых благородных поступков.
Что терзаться не нужно, просто иди и делай, игра точно стоит свеч. Нас учат жертвовать. Материальными вещами или самими собой... Идеалы добра - это нескончаемая жертва. Жертвуй и радуйся, твой путь правильный. Но Кира боялась. Будь это инстинкт самосохранения или банальный эгоизм, затея могла выйти боком. Или ящиком, в котором ей уже будет все равно."
И ни одна женщина в мире не является чьей-то "половиной". Мы все самодостаточные личности. Совершенно целостные и абсолютно уникальные. Но иногда, когда вы сводите вместе двух совершенно разных людей, возникает некая магия. Или алхимия. Би сравнивала меня с яйцами и сахаром, а себя - с мукой и маслом. И когда нас смешивали, мы представляли собой нечто большее, чем просто комбинацию составных частей. Мы становились вкусным кексом. В этом-то и вся проблема. Когда ты привыкла быть удивительным, безумно вкусным кексом, то потом невероятно трудно снова привыкать к тому, что ты всего лишь яйца и сахар.
"- Но ум оценивается по достоинству только при сравнении. Вот почему я и приглашаю мальчика в мою труппу. Он будет играть роль дурачка и тем еще больше подчеркивать необычайный ум животных...
- О, чтобы играть дурака... - перебил Барберен.
- ...для этого надо быть очень умным, - продолжал Виталис."
Можно лгать самой себе сколько угодно, но перед лицом смерти человек всегда говорит правду.
Человек — это не свойство характера, а сделанный им выбор.
Лучший способ справиться с людьми, которые пытаются тебе угрожать, – это дать им отпор.
...это моя псевдо-подруга Рокси (настоящее её имя Клава, и за использование оригинального имени - три года расстрела через повешение).
Я злая, да? Да. Я злая. Меня обозвали шлюхой, побили, чуть не выкинули из номера в одном халате – и тут же сделали во всем виноватой. Тут как останешься доброй, так и протянешь ноги. Так что я буду настолько злой, насколько только смогу.
Легче всего стать зверем.
Чтобы стать человеком, надо подчинить себе зверя.
Чтобы стать драконом – надо остаться человеком.
Я жила в Цюрихе.В некрологе написали,что я вознеслась в дом Отца нашего.На деле я бросилась с шестого этажа.
Ведь известно, физическое самоубийство — не возвращение билета, а наоборот — получение волчьего. Прежде всего еще надо уметь вернуть билет. Это не так просто, как удавиться. В действительности это требует еще большего труда и квалификации, чем некоторые так называемые пути к Богу. Только для того, чтобы объяснить, что это значит — настоящее возвращение билета, или подлинное самоубийство, мне потребовалось бы исписать целые тетради эзотерических текстов, если учесть все импликации. Я уже не говорю о практике. Так что отговорите как-нибудь вашего приятеля. Больше этой глупости ничего нет, если не считать концепции, согласно которой наш мир, физическая Вселенная, вмещает всю реальность. Когда живешь в век глупцов, надо следить за собой.
- C'est plus qu'un crime, c'est une faute (Это более чем преступление, это ошибка), — наконец отозвался он тихо. — Это случается, к сожалению, со многими врачами.
"Безмозглая курица перестала кудахтать."
Что для мозга сознание, то для дома семья.
Насилие — вещь зрелищная и возбуждающая, но основным охотничьим угодьем для психопатии всегда был секс. Извращенный сексуальный акт может освободить воображение даже самой безыскусной души. Общество потребления ищет извращений и неожиданностей. Никакая другая диковинка в витрине магазина наслаждений не заставит нас продолжать делать покупки.
Единственной историей любви, которая имела значение, была история моей любви.
— Завтрак — самый важный прием пищи за весь день, — многозначительно произнесла Дарья, довольная похвалой. — К тому же, отсутствие сахара делает кашу менее калорийной.
— Тогда я положу себе добавки! – возликовала экономка
Война, как и любовь, забирает тебя без остатка
Отражение в зеркале мне, стоит, заметить, понравилось.
Черное платье с открытыми плечами и расклешенным книзу длинным, почти до самого пола, подолом. Юбка получается достаточно широкая, в несколько наложенных друг на друга слоев. С одной стороны прямо от талии начинается разрез, чтобы удобно было в случае чего подпрыгивать и бить ногой… На ногах у меня хорошие, заостренные шпильки. Каменному, упрочненному заклинанием полу ничего не сделается, а вот драконам – вполне.
На другой стороне разреза нет, потому как к той ноге прикреплены ножны с кинжалом.
Должен зайти в издательство Уильям Ш.— Просмотрел вашу вещь, очень, очень неплохо. Умело выстроено, есть напряжение, драматизм. Это у вас первый опыт?— Нет, я вообще-то уже написал одну трагедию про двух любовников из Вероны, которые…— Лучше поговорим о вашей новой работе. Я вот думаю, почему действие должно разворачиваться обязательно во Франции. А не в Дании, например? Условно говоря? Не так уж много пришлось бы менять. Два-три топонима. Замок Шалон-на-Марне превращается, ну скажем, в замок Эльсинор… Северный колорит, протестантство, витает тень Кьеркегора, такое, знаете, экзистенциальное напряжение…— А может, вы и правы.— Мне кажется так. Потом тут надо бы немножко пройтись по стилю. Чуть-чуть, несколько мелких поправок, вроде как делает парикмахер прежде чем приставить зеркало к затылку… Вот, к слову, призрак отца героя. Почему он выходит в конце? Я бы, откровенно говоря, выпустил его в начале. Так, чтобы отцовский дух постоянно потом присутствовал и влиял на поведение его сына, принца. Тогда будет яснее и конфликт с матерью.— В этом что-то есть. И надо только одну сцену перенести.— Вот именно. Наконец, вопрос стиля. Возьмем любой кусок на пробу, например, когда молодой герой выходит на просцениум и заводит это свое рассуждение насчет действия и бездействия. «Действовать или нет? Вот что надо бы мне решить; сносить бесконечные нападки злобной судьбы…» Почему это только ему надо решить? Я сказал бы, в этом вообще состоит вопрос, понимаете, не его личная проблема, а основной вопрос экзистенции. Так сказать, выбор между бытием и небытием, быть или не быть…
<...>
Ступай, ступай же в мир, о Уильям Ш.! Ты знаменит, ты проходишь рядом со мной и меня не видишь, я бормочу себе под нос: Быть или не быть? и говорю себе: неплохо, Бельбо. Хорошо сработано. А ты валяй, старичок Уильям Ш., и получай что тебе причитается. Ты ведь только создал. А переделывал я.Мы, рожающие чужими родами, как актеры, не имеем права лежать в освященной земле. Но грех лицедеев — что они внушают людям, как будто бы наш мир на самом деле устроен иначе. А мы внушаем людям, как будто наш мир бесконечен и бесконечны иные миры, и неограниченно количество возможных миров.Как может быть жизнь такой щедрой, выдавать такую неоценимую награду — посредственности?
Будь тем, кем больше никто не сможет быть…собой.
На миг на стене возле стола осветилась цитата из «Притч» Франца Кафки:
Дано Сиренам пострашнее песен
Оружие — коварное молчание…
Иной и спасся бы, их голоса
Услышав…
Но от молчания — нет спасения.