В пустом сердце давно нет компаса.
Человек привыкает к одиночеству и к независимости; не факт, что это хорошая привычка.
В женщине природой заложено безумство, но в него мы и влюбляемся.
— Знатно повеселились. Я все еще пряталась за статуей, ни жива ни мертва. Заметив меня, Пак покачал головой. — Какой холодный прием. И ради этого я воскрес!
Нет ли какого-нибудь генетического базиса у религии или мне просто нравится это предполагать? Если вера дает преимущества при естественном отборе, ничего определенного доказать нельзя, потому что это может происходить совершенно разными способами. К примеру, религия позволяет получить статус в обществе, особенно касте жрецов – вот вам социальные преимущества. А что, если она дарует силу противостоять напастям, дарит шанс выжить в катастрофе, которая сокрушит безбожника? Может быть, религия дает верующим страстную убежденность, животную силу самодостаточности? Может быть, на группу она воздействует так же, как на отдельных индивидуумов, даря единство и идентичность, а также чувство, что ты и твои соратники правы, даже – и особенно – когда все вы заблуждаетесь. Но Бог на вашей стороне. Вдохновленные единством безумия, вооруженные кошмарной уверенностью, вы обрушиваетесь на соседнее племя, бьете и насилуете его до потери чувств и уходите, пылающие правотой и опьяненные победой, которую вам и обещали ваши боги. Повторите это пятьдесят тысяч раз за тысячелетие, и сложный набор генов, ответственных за беспочвенную убежденность, может стать доминирующим.
— Что толку вешать человека за то, к чему его подтолкнула природа? Все равно как вешать волка за то, что он овцу съел. Природы-то волчьей этим не исправишь, правильно? Или вот повесили того, кто предал Иисуса, — ну и что изменилось, ведь ничего?
— Никто его не вешал, — выпаливает он в раздражении. — Сам повесился.
— Какая разница? Все равно же не помогло, не так ли? Я хочу сказать, независимо от того, повесили его или сам он повесился.
Удивительно, как по-разному правда влияет на людей. Одних – от нее тошнит, других – повергает в шок, третьих – убивает, но почти никогда не приносит облегчения. Ложь в этом плане гораздо гуманнее.
Жалость к себе — это секс для депрессивных.
Облака вновь приобрели свой старый цвет, старый свой английский цвет — цвет яиц, сваренных всмятку и очищенных пальцами города.
Выходя из машины, вижу бассейн и думаю, тонул ли в нем кто-нибудь.
История — это и есть естественный отбор. Разные виды и подвиды прошлого отчаянно борются за власть. Появляются виды (то бишь толкования) новые, и старые истины, подобно ящерам, вымирают, или их с завязанными глазами ставят к стенке, разрешая напоследок выкурить сигарету. Выживают сильнейшие. А от слабых, побежденных и безымянных, остаются лишь жалкие следы: маршальские регалии, отрубленные головы, легенды, разбитые кувшины, могильные холмы да блеклые воспоминания о молодости и красоте. История любит тех, кто властвует над нею, она же и обращает их в рабов! Вот такая взаимозависимость.
Да уж, умным человеком можно стать, выучиться, почитав всякие книги, а дурак – это талант, дураком надо родиться.
Ты делаешь это нарочно, - говорит она, - чтобы выставить меня дурой. А я не дура. Я прочла несколько книг.
Разговор на вечеринке у Алисы словно шёл на двух уровнях - под тонким налётом профессиональной болтовни скрывался толстый слой личных дрязг.
Правда, я предпочитаю переоценивать человека, ибо тот, кто постоянно недооценивает других, сам немногого стоит.
Это действие – уходить – она неоднократно повторяла впоследствии, а за ним скрывается правило, понятное с первого раза: оставлять позади то, что знаешь слишком хорошо, то, что уже не предъявляет к тебе никаких требований. Испытывать постоянное любопытство к новым впечатлениям, наконец, к себе самой в новых обстоятельствах. Любить путь к цели больше, чем цель. Неудобство такой натуры для окружающих и для нее самой видно невооруженным глазом
Нужен, к несчастью, всего-то письменный стол да письменный прибор, чтобы любая комната стала исповедальней. Деянья, совершенные нами, могут быть здесь и ни при чем - или расположения духа, в которые мы то и дело впадаем на время. Дело может быть лишь в том, кто комната - куб - не обладает собственными силами убеждения. Комната просто есть. Занять ее и найти в ней метафору памяти - наша вина.
- Папа! - Ну, - откликнулся сонным голосом отец. - Я, оказывается, не выношу женских слёз... - Это у тебя наследственное... Спи, - ответил отец.
“кстати, в Боливии есть район, где не бывает психозов. Нормальный здоровый народ в этих горах обитает. Хотел бы я туда попасть, точно тебе говорю, пока его не испохабили грамотностью, рекламой, телевидением и автомобильными кинотеатрами.”
И человек старается. Но вместо того чтоб стать этим Чем-то, человек все переваливает на других. С себя что возьмешь? Он ведь любит чуть-чуть. Собаку, к примеру, держит (Пеналь!) или деньги дает на благотворительность. Но это разве любовь? Что это? Эгоизм, чистейшей воды эгоизм. Способ угодить душе-притворщице. Тщеславие. Сплошное тщеславие. Работа на публику. Интересы души-притворщицы совпадают с общественными интересами, с механизмами социума. Это основная трагедия человеческой жизни. Ох, это кошмар! Кошмар! Ты не свободен. Предатель сидит внутри и предает тебя постоянно. Ты от него в рабской зависимости. Он тебя настегивает, как лошадь. И для чего? Для кого?
В карточной игре смертельный грех принять за невезение собственные ошибки.
Когда ставишь себе недосягаемую цель — плата одна: отчаяние. Говорят, это непростительный грех. Но злым и растленным людям этот грех недоступен. У них всегда есть надежда. Они никогда не достигают последнего предела, никогда не ощущают, что их постигло поражение. Только человек доброй воли несёт в своём сердце вечное проклятие.
о людях всегда надо думать плохо и готовиться к худшему. Тогда ты будешь искренне радоваться жизни, если твои подозрения не подтвердятся.
Но люди те же бараны. Если нас режут чуть в стороне от пастбища, то всем плевать.
«эта страшная русская жизнь, где всю молодость отдают идее, где с презрением относятся к своему телу и даже не украшают его красивой одеждой».