...люди жаждут, чтобы с них силком стряхнули безразличие, рвутся под радиоактивный луч славы и смерти.
«Ни доли сомнений, Ре-ей?» «Я сделал то, что было единственно верным в тот момент. Каждый момент я делал единственно верный выбор, чтобы оказаться там, где есть сейчас.»
... маленький народ, в борьбе за выживание вгрызшийся в камень овеваемых всеми ветрами островов и покоривший море, достоин уважения больше, чем иные дворянские роды, ведущие свою родословную с Начала Времен.
Душа у человека такая же живая ,как и тело. Она меняется, старится, но и раны затягиваются. Следы самых страшных ударов заживают , и человек живет.
Там, где была фигура, было и отражение, а там, где был свет, была и тень, а там где был звук, было и эхо, и кто мог сказать, где кончалось одно и начиналось другое?
– Не думал, что они могут начать ночами сниться? – не унимался офицер.
– Нет. Тут ведь как? Или я их, или они меня. Я их на свою землю не звал. А что мертвые, так они мирные. Лежат себе спокойненько, тлеют да смердят потихоньку.
Позаботишься в молодости, порадуешься в старости.
Имеется еще одна категория покупателей – очень малочисленная, не способная оставлять в кассе тысячи «убитых енотов».
Всегда есть дюжина причин для того, чтобы ничего не делать <...>. И только одна причина, чтобы что-то делать. Это когда ты хочешь.
Должно быть, существуют такие болезни (и они, наверное, самые страшные), при которых отсутствуют явные признаки инфекции. Процесс развивается внутри, невидимый и неопределимый до тех пор, пока не станет необратимым, пациента же ожидает верная смерть.
Если от человека ничего не ждешь, то он не способен разочаровать тебя.
Каждая папка писем — годы детских воспоминаний. Каждый документ — свидетельство о бурной заносчивости и мрачной величавости характера предков. Моряки старинных фамилий, капитаны пехоты, полковники кавалерии, нормандские артиллеристы, кутилы, проглотившие в жизни неимоверное количество бочек можжевеловой водки, — все это выходцы из старинной Нормандии. Недаром отец поэта, «шалый Джек», так сдружился с нормандским выходцем, командовавшим французской гвардией, маршалом Бироном, y которого в силу дальнего родства бросил якорь «корабль шалого Джека». Байрон ни разу в жизни не видел своего отца.
Слишком большое доверие приводит к плачевным результатам
Есть великое множество оттенков любви на этом свете. Кому-то нужно долго сближаться, чтобы осознать природу своих чувств. У других любовь вырастает из дружбы или привязанности. Лично я верю в магию. Магию любви. В безумную химию, когда ты впервые видишь человека, и все внутри переворачивается. И каждая клеточка тела, каждая тончайшая частичка души наливается ярким светом и начинает громко сигнализировать: это оно. То самое. Тот самый, единственный человек, без которого уже никак.
Вот вы посмотрели друг на друга, что-то необъяснимое произошло внутри вас, и каждый пошел в свою сторону. Вроде бы всё? Но вы понимаете, что теряете то, что давно искали и вдруг обрели. Ноги становятся ватными, сердце пляшет в безумном ритме, голова кружится, а мозг кричит: «Обернись!». И… вы оборачиваетесь.
Потому что не могли не сделать этого.
И он тоже поворачивается, чтобы еще раз найти ваше лицо в толпе. Ваш человек тоже почувствовал этот волшебный удар током, потому что он – ваш, и ничей больше.
Одни беды девкам от любви.
Если вы читали «Преступление и Наказание», – начала рыба, – вы помните, что перед героем стоят две задачи – отмыть кровь и осчастливить человечество. Но дело не в этой двойственности per se. Такая же проблематика характерна для многих других европейских культур. Сложность в том, что в нашем случае это обратная двойственность.– То есть?– Русская душа сначала хочет сделать второе и только потом – первое.– А! – сказал я.– Да. Главная черта нашей психеи – закомплексованный максимализм. Русская душа провозглашает, что сначала отведет всех к недосягаемым вершинам счастья и лишь затем отмоет кровушку и все отмолит.
В этом институте я только двум вещам научился, мистер Форд, и только они мне потом пригодились. Первое — что хуже, чем у тех, кто в седле, у меня не получится, поэтому лучше, наверно, стянуть их на землю, а в седло залезть самому. А второе — это определение, которое я вычитал в учебнике по агрономии, и я прикидываю, оно было даже полезнее. Я стал иначе мыслить — если до того времени мыслил вообще. Прежде я все видел в черном и белом цвете, все делилось на хорошее и плохое. А как мозги вправились, я стал понимать — когда цепляешь этикетку, она зависит от того, где сам стоишь и где вещь стоит. И… и вот вам определение — в учебниках так и написано: «Сорняк — это растение не на своем месте». Давайте повторю. «Сорняк — растение не на месте». Я нахожу штокрозу у себя на кукурузном поле — она сорняк. Я вижу ее у себя во дворе — она цветок… Вы у меня во дворе, мистер Форд.
Без любви супружеское ложе всего лишь холодная пустыня, не стоит ожидать, что в ней может быть тепло и уютно
Сумрак жил, как жил тысячи лет до этого и как будет жить всегда. Что ему возня обитателей, большая часть из которых лишь бесплотные тени? Да и сам он, по большому счету, лишь тень истинного мира?
Когда мы слышим эту музыку, то знаем, что где-то во мраке маршируют, точно роботы, наши товарищи. Души их мертвы, музыка гонит их, как ветер сухие листья, заменяя волю, потому что у них больше нет воли. Они подчиняются ритму: каждый удар барабана — шаг, рефлекторное сокращение выжатых мышц. Немцы добились, чего хотели: десять тысяч шагают в ногу без чувств, без мыслей; они — безликая, четко отлаженная машина.
Даже женщины, эти милые и непонятные существа, ждут его – он был в этом уверен – как счастливая данность, уготованная ему нормальным ходом жизни.
Ложь никогда никого не излечивала… Она позволяет выиграть время, заставляет нас поверить, что все наладится, но не лечит.
На пустынные вершины порывами налетал жуткий антарктический ветер, в его завываниях чудились иной раз живые ноты отчаяния;затрагивая какие-то подсознательные воспоминания, этот разноголосый плач будил во мне смутные страхи.
Мне все равно, что такое мир. Все, что я хочу знать, это - как в нем жить.
— Я хочу знать правду!
Он замирает. Стоит на верхней ступени лестницы.
— Правду? — говорит так страшно, у меня почти останавливается сердце. У него каменное, совсем белое лицо. — Ты хочешь знать, для чего ты здесь? — еще немного он молчит, стиснув зубы, собираясь с силами. — Тебя принесут в жертву весной, в день свадьбы. Уркашу, твари из Бездны. Он выпьет всю твою силу и всю твою кровь, и ты умрешь. Именно для этого. И вся долина сможет еще год жить спокойно.