Источник великой печали, которую я только-только начинаю осознавать: нам не дано выбирать себе сердца. Мы не можем заставить себя хотеть того, что хорошо для нас, или того, что хорошо для других. Мы не выбираем того, какие мы.
Потому что разве не вдалбливают в нас постоянно, с самого детства, непреложную культурологическую банальность?.. Начиная с Уильяма Блейка и заканчивая леди Гагой, от Руссо до Руми, «Тоски», «Мистера Роджерса» — одна и та же до странного неизменная сентенция, с которой согласен стар и млад: что делать, если сомневаешься? Как понять, что для тебя правильно? И любой психотерапевт, любой специалист по профориентации, любая диснеевская принцесса знает на это ответ: «Будь собой». «Следуй зову сердца».
Только вот, пожалуйста, пожалуйста, разъясните-ка мне вот что. А что, если у тебя такое сердце, которому нельзя доверять?.. Что, если сердце по каким-то своим непостижимым причинам заведет тебя – вполне умышленно, в облаке невыразимого сияния – подальше от здоровья, семейной жизни, прочных общественных связей и вялых общепринятых добродетелей прямиком в ослепительный жар погибели, саморазрушения, беды? Может, Китси права? Если само твое нутро поет, зазывает тебя прямиком в костер, то может, лучше отвернуться? Залепить уши воском? Не обращать внимания на изощренное счастье, которым заходится твое сердце? Послушно взять курс на нормальность, к восьмичасовому рабочему дню и регулярным медосмотрам, к прочным отношениям и стабильному продвижению по карьерной лестнице, к «Нью-Йорк Таймс» и воскресным обедам, все – с прицелом на то, что когда-нибудь ты вдруг станешь настоящим человеком? Или – как Борису – хохоча, отдаться полностью священному безумию, что выкликает твое имя?
Это не про то, что видят глаза, а про то, что видит сердце. Величие есть в мире, но то – не величие мира, величие, которое миру не постичь. Первый проблеск чистейшей инаковости, в присутствии которой ты весь расцветаешь, распускаешься, распускаешься.
Личность, которой тебе не надо. Сердце, против которого не пойдешь.
Знаешь, эти истории «для здоровья» иной раз бывают очень вредны для здоровья.
Мир - огромное и опасное место. В нем больше тьмы, чем ты можешь представить. Знаешь, кто с ней сражается? Мужчины и женщины, которые не убегают от своего долга.
Когда ты бежишь, ситуация остается неразрешенной. Когда ты уходишь, это выбор.
Никто не мог бы слыть настоящим парижанином, не научившись надевать маску веселья на свои печали и маску уныния, скуки и безразличия на свои внутренние радости. Если вы знаете, что у одного из ваших друзей горе, не пытайтесь утешать его: он скажет, что дела уже поправляются. Если же его посетила удача, не поздравляйте его: он только удивится тому, что кто-то вспомнил об этом. Парижане всегда чувствуют себя, как на маскараде
Мы живем будущим: "завтра", "позже", "когда у тебя будет положение", "с возрастом ты поймешь". Восхитительна эта непоследовательность - ведь в конце концов наступает смерть.
Черт в муке! Вот теперь я все видела.
Нельзя вечно топтаться на том, что могло бы быть, надо двигаться только вперед, к другому будущему.
«– Пройдёт время. Вы его забудете. Заведёте нового Колю, и у вас изменится выражение глаз брошенной собаки.»
Кто взирает на мир глазами Врага, желая того или не желая, видит всё искажённым.
— Просто Темные времена какие-то, — буркнул Жером.— Люди во все времена одинаковы, — ответил муж.
- Арданэллир.
- Что еще? - глухо отозвался тот.
- А если люди Гардара опять нападут?
- Я их убью.
- А если маг среди них тоже будет?
- Я и его убью.
- Но ты говорил, он сильнейший в округе...
- Это неважно. Я любого мага убью. Спи.
- А...
- Да засни ты уже, Инга! Иначе сам тебя усыплю.
Предыдущая экономическая модель человеческой цивилизации основывалась на складах произведернных товаров и заводах, забитых запасами грузов. Эти физически существующие товары по-прежнему остаются необходимыми, но их больше не достаточно для обенспечения благосостояния и счастья. Внимание погтребителей сместилось с физических товаров на поток нематериальных продуктов. (...)
Ваш автомобиль, припаркованный возле дома, трансформировался в персональный транспортный сервис по запросу, который обслуживают такие компании, как Uber (...) Каждые несколько месяцев у вас улучшается функционал мобильного телефона, потому что поток обновлений добавляет новые свойства и обеспечивает преимущества, для получения которых раньше требовалось сменить телефонный аппарат.
(...)
Первые коммерческие компьютеры использовали метафору офиса. На дисплее компьютера отображался "рабочий стол", "папки" и файлы. Они были организованы в иерархическом порядке, свой1ственном всей промышленно1 эпохе, которую полностью изменило появление омпьютера.
На втором цифровом этапе на смену метафоре офиса пришел организационный принцип сети. Базовой единицей стали уже не файлы, а "страницы". Они были организованы не в папки, а во взаимосвязанную сеть. Она представляла собой совокупность из миллиарда страниц с гипертекстовыми ссылками (...). Интерфейс с рабочим столом сменился на браузер - универсальное окно, способное видеть все страницы. Эта сеть, состоящая из ссылок была горизонтальной.
Сегодня у нас происходит переход на третий этап. Страницы и браузеры утрачивают былую актуальность. Основными единицами становятся поток4и и ленты. Мы постоянно мониторим ленты новостей (...), в потоковом режием смотрим фотографии, фильмаы и слушаем музыку. (...) Нас захдестывают потокуи извекщений и обновлений. (...) Мы ставим теги и лайки, отмечая понравившиеся моменты в потоке.
(...)
У нас изменилось отношение ко времени ожидания (...) мы перешли в режим реального времени. Если мы отправляем кому-то сообщение, то ждем немедленного ответа.
(...)
В промышленную эпоху компании делали все возможное для экономии собственного времени за счет повышения производительности и эффективности труда. Сегодня этого больше недостаточно. Теперь нужно экономить время клиентов. Компании должны делать все возможное для взаимодействия с потребителями в редиме реального времени.
— Пушок, Барсик, хорош народ пугать.
Громкое мурлыканье, и котята встали по бокам от росса.
— Это… — вспомнил, что он умеет говорить, эльф. — Это же… Рейла, они… Ваши?..
— Мои, — кивнула Света, наслаждаясь ситуацией.
— А вы сами… тогда… кто?..
— Жена Лорда драконов.
— Это называется теория айсберга. По мнению Хемингуэя, сила истории заключается в том, что находится в глубине. Во всем том, что не высказано, но читатель чувствует. Представь себе айсберг. Семь восьмых его под водой. Мы их не видим. Но именно на них приходится основная его тяжесть. В литературе примерно так же. Силу текста придает вся эта погруженная часть, эта совокупность недомолвок.
Он помог мастер поворачивать мои слова против меня. Он всё помнить лучше меня и может воспроизвести самые невероятные вещи, которые я говорила, и использовать их в неудачном для меня контексте. Когда мы ссоримся, он всегда бросает в меня мои же слова. В такие моменты я чувствую себя девочкой, которая отрезала себе руки и покорно преподнесла ему. А он пользуется этими безжизненными руками, чтобы давать мне пощечины.
Лучше сражаться голыми руками или вообще лишь своим умом, нежели взять в руки то, что потом воткнётся в ваше же сердце и убьёт вас вашими же руками.
Хитрят и пробавляются хитростью только более или менее ограниченные женщины. Они за недостатком прямого ума двигают пружинами ежедневной мелкой жизни посредством хитрости, плетут, как кружево, свою домашнюю политику, не замечая, как вокруг их располагаются главные линии жизни, куда они направятся и где сойдутся.
Хитрость - все равно что мелкая монета, на которую не купишь много. Как мелкой монетой можно прожить час, два, так хитростью можно там прикрыть что-нибудь, тут обмануть, переиначить, а её не хватит обозреть далекий горизонт, свести начало и конец крупного, главного события.
Хитрость близорука: хорошо видит только под носом, а не вдаль, и оттого часто сама попадается в ту же ловушку, которую расставила другим.
Истина там, где не существует слов. И букв. Её нельзя произнести или записать, так же, как нельзя увидеть Бога.
Если бы у меня были такие долгие отношения с одним мужчиной, я бы тоже засматривалась на других. Потому что всё в итоге приедается, скатывается в «там футбол идёт» или «мы на каток, а ты?», пока в один прекрасный момент не выставляешь его вон, потому что устала от претензий с его стороны и недовольства со своей.
«Вот это морковка, – подумал я. – А где же кнут?»
— Кроме того, в этой папке мой указ, по которому Вы назначаетесь главой секретного расследования убийства членов августейшей семьи с полномочиями привлекать любых лиц до третьего класса включительно, – произнёс Николай, пододвинув по столу папку в мою сторону.
Если до этого я думал, что сильно удивлён, то теперь даже не знал, как охарактеризовать своё состояние. Вот это карт-бланш! Д’ Артаньян отдыхает со своей писулькой от Ришелье. Но скольким «товарищам» в высоких чинах я мозоли оттопчу.
Ежели человек уверен, что в бедах его и несчастиях виноват кто-то другой, то нет никакой возможности его переубедить.
Нельзя помочь тому, кто этой помощи не просит и не готов ничего в своей жизни изменить.
О таких, как Рокотов, принято говорить «настоящий мужчина», но жить с ним очень сложно. Он будет постоянно все контролировать, будет принимать решения, он окружит свою семью не просто каменной стеной, а непреодолимой грядой. Он лидер, вожак, диктатор. Женщины чувствуют его почти животную магию, и готовы на многое, чтобы быть рядом. Но как можно жить с тираном, даже очень заботливым? Я бы не смогла.
Складывание – это форма диалога с нашим гардеробом. Традиционную японскую одежду – кимоно и юката – всегда складывали прямоугольниками, чтобы она идеально помещалась в ящики, изготовленные по стандартным размерам. Не думаю, что где-то еще в мире есть хоть одна культура, где контейнеры для хранения и предметы одежды подходили бы друг к другу так точно. Японцы хорошо понимают, какое удовольствие можно получать от складывания вещей, они словно генетически запрограммированы для решения этой задачи.