Спагетти – страшно коварная штука, поэтому я с них глаз не спускал. Они все норовили перевалиться через край кастрюли и затеряться в ночной тьме. Ночь была готова тихо принять их, подобно тому, как тропические джунгли растворяют в вечности разноцветных бабочек.
«Мы желаем наказать других за причиненное нам зло, но именно мы, а не они, вновь и вновь прокручиваем в мозгу воспоминание об этом зле. Как же глупо наказывать себя в настоящем из-за того, что в прошлом кто-то причинил нам боль!
Пожелав освободиться от прошлого, мы должны решиться простить, даже если не представляем, как это сделать. Прощение – это отказ от мучительных переживаний, прощание с ними. Неспособность простить буквальным образом разрушает в нас что-то.»
Любой опыт, при правильном осмыслении, дает возможность для личностного роста.
Я все ж таки не перестаю поражаться, насколько быстро еда, особенно вкусная и питательная, меняет представление людей о вещах.
Да, вот так-то в душах многих дробишься, ветвишься. Но и это не вечно и никакое вам не бессмертие, нет, при чем тут бессмертие. Мы тащим на себе мертвецов, пока сами не свалимся, а дальше уж нас протащат немножко, пока не свалятся тоже, и так далее, через невообразимые поколения. Я помню Анну, наша дочь Клэр будет помнить Анну и помнить меня, потом не будет и Клэр, но останутся те, кто будут помнить ее, но уже не нас, не нас, и это будет наша последняя, окончательная погибель. Конечно, что-то останется, увядшие фотографии, прядь волос, отпечатки пальцев, брызги атомов в комнате, где мы испустили последний вздох, но это уже не мы, какие мы есть, были, — мертвый прах и больше ничего.
Когда теряешь кого-то, горе затопляет тебя, точно приливная волна, сметая все твои тщательно возведенные защитные барьеры. Приходится справляться, как можешь, использовать все доступные средства, чтобы жить дальше.
Одиночество не самое худшее, что может случиться с человеком. Нет, далеко не худшее.
Гораздо хуже, когда ждешь и не дожидаешься. Когда за тобой не возвращается тот, на кого ты очень надеялся. Когда за тобой, мать его, вообще никто не приходит.
Я не знала, о чём спрашивать. Ведь для того, чтобы ставить умные или дельные вопросы, надо хоть немного разбираться в предмете.
— Чего-нибудь новенького придумал? — поинтересовалась она, усаживаясь на стул. — Какую-нибудь подлость?
— Не тебе обижаться на подлость, — буркнул он. — Обман, хамство, ложь…
— А мне можно, — беззаботно перебила она. — Я от себя выступаю, а ты от государства.
Плоть ничем нельзя обмануть - ни мудростью сна, ни соблюдением светских приличий. В плоти - средоточие и самого человека, и его прошлого.
<...> историю перевернул не исторический Иисус. Ее перевернул Иисус воспоминаемый.
-Я знаю, что ты только что смотрела сквозь эту стену.
- Тебе показалось. Это все трудное детство. У меня даже телевизора дома не было. Вот и приходилось рассматривать стены. А по вечерам в гостиной мы дружно смотрели ковёр...
... смотришь на нее выпученными глазами мышонка, который пытается родить гору.
Однако даже у восьмилетнего мальчишки есть обязанности (особенно если он собирается стать королем), поэтому они не могли быть рядом все время, но встречались, как только представлялась такая возможность.
У каждого есть точка, в которой он ломается.
Иллюзиями можно свести с ума. Иллюзиями можно убить. Надо просто заставить разум поверить, что его больше нет, и его действительно не станет.
Правильно подобранные грибы способны изменить взгляд на мир.
Девственником можно быть не только в смысле похоти, но и по части Ужаса.
Странно: наедине с собою льнешь к вещам, неодушевленным вещам; ручьям, цветам, деревьям; они тебе помогают выразиться; они тебя знают; они - это ты; их даришь нежностью, сдуру жалеешь (она смотрела на длинный прочный луч) - как жалеешь себя. Она смотрела, смотрела, и спицы застыли в руках, и со дна души, над прудом души поднималась туманная дымка, как жениху навстречу невеста.
Я демонстративно молчал, не обращая внимания на беснующуюся девушку, и отбивал ногой ритм. Работал хронометром. Ругательства Долгунаты не отличались разнообразием, мне даже стало скучно и почему-то вспомнился лейтенант Синцов – вот кто был истинным виртуозом матерной словесности. Он мог переложить на ненормативную лексику даже «Войну и мир» таким образом, что роман не только бы не потерял ни капли своей культурологической значимости, но и приобрел бы новые краски, которые сделали бы его ещё более популярным.
– Смерти все равно, кого забирать – старика или ребенка, – спокойно сказал Габриэль. – Но у нее есть любимчики. И те, кого она любит, живут вечно.
...Мимолетность человеческой любви и делает ее столь драгоценной. Потому что мы знаем: невозможно удержать ее, или друг друга, или что угодно...
Я тут вот о чем подумал, — медленно начал доктор Кэмпбелл. — Вот какая мне в голову пришла мысль.
— Вы вообще когда-нибудь перестаете думать настолько, чтобы в промежутке хоть что-то почувствовать, а, Джефф Кэмпбелл? — грустным голосом спросила Меланкта.
"You have been a very, very foolish boy, wasting your time dreaming of impossible things when you speak of Mr. Pontellier setting me free! I am no longer one of Mr. Pontellier's possessions to dispose of or not. I give myself where I choose. If he were to say, 'Here, Robert, take her and be happy; she is yours,' I should laugh at you both."
...Аньрулл темный до мозга костей. Наслаждается причинением страданий. При этом он умный, жесткий, прагматичный, знающий чего хочет и как добиться поставленной цели. В общем — такие как он становятся либо великими тиранами диктаторами, либо проводят всю жизнь в одиночной камере ультра строгого режима.