«Собственно, мнение, что мужчины и женщины – разные существа, относилось к мужчинам и рабыням»
И знай: не тело виновато в твоих бедах, а то, что внутри тебя.
Вид огромных, страстно возбуждённых масс – важнейший признак того, что мы вступили в новую эру. В этой области господствует если не единодушие, то наверняка единогласие, так как если и раздаётся вдруг несогласный голос, тут же поднимаются вихри, уничтожающие того, кому он принадлежит. Поэтому одиночка, решивший обратить на себя внимание подобным способом, с тем же успехом может осмелиться и на политическое убийство: результат для него будет одинаковым.
Я бы отдал тебе империю, дальние моря, весь мир. Но теперь могу дать лишь совет: когда ты сам решишь, что ты уже мужчина, тут же им станешь. Все остальное образуется само собой.
Современный мир катится, твою мать, прямиком в ад!
Нельзя из букв А П О Ж сложить слово Счастье.
Дурной сон подобен акту содомии, совершенному над тобой незваным гостем. Его лучше забыть.
Это ведь правда, что деревья, бездвижные, стоящие наизготовку васкулярные великаны, безмолвно борются за свое существование, подобно нам самим; деревья бьются между собой за одно и то же солнце, за одну и ту же почву, чтобы пускать корни и разбрасывать семена, которые станут их дикорастущими врагами, как принцы древних империй становились врагами своих царственных отцов. Но деревья не совершенно бездвижны. При сильном ветре они танцуют свой танец отчаяния, качают тяжелыми шапками крон, вздымают руки в бессильной ярости от своего естества…
Нет ничего убедительнее личного опыта.
Я, между прочим, все детство к вторжению пришельцев готовился, фильмы и мультики только про это смотрел. Я, может, и запил оттого, что никто к нам не вторгся.
Как будто одиночество перестало иметь значение, потому что он повторял движения, которые другие люди – другие одиночества – делали и повторяли точно так же с тех пор, как окончилась Тайная вечеря, на протяжении почти двух тысяч лет. Не важно, что стены храма потрескались, что на его своде исчезают, как призраки, старинные росписи. Что картина на стене, на которой Мария застенчиво склонила голову перед ангелом, попорчена, порвана, покрыта пятнами, краски потрескались, лак потемнел. Или что на другом конце телескопа отца Ферро, на расстоянии миллионов световых лет, холодное мерцание звезд издевательски хохочет надо всем этим.
Почему человек так гордится чувствами, возвышающими его над животными? Они лишь умножают число наших нужд. Если бы наши чувства ограничивались голодом, жаждой и похотью, мы были бы почти свободны; а сейчас мы подвластны каждому дуновению ветра, каждому случайному слову или воспоминанию, которое это слово в нас вызывает.
Не было времени плакать. Не было времени проклинать или просить прощения. Даже скинуть с саней пропитавшуюся кровью солому. Только молча сцеплялись зубы в немом обещании не прощать...
Чудно устроено на нашем свете! Все, что ни живет в нем, все силится перенимать и передразнивать один другого!
Время лопнувших финансовых пузырей и посыпавшихся денежных пирамид сменилось новыми временами. Теперь грандиозную пирамиду начали возводить из людей. Пирамиду, в основании которой горбатились тресы. Такая пирамида гребла под себя всех, до кого могла дотянуться.
Первыми стали заключенные. Но переполненные тюрьмы страны опустели слишком быстро. Арестантов, оптом проданных в рабство, оказалось мало. Взялись за бомжей, нелегалов-эмигрантов, маргиналов, мелкий криминал. Не хватило.
Для восстановления рухнувшей экономики требовалось все больше и больше дармовых рабочих рук. Появилась нужда и в высококвалифицированных специалистах, которым тоже можно было бы не платить за труд.
Вспомнили о неплательщиках. Невозвращенные потребительские и автокредиты вышли несчастным должникам боком. Были подняты и тщательнейшим образом изучены ипотечные списки. Обанкротившиеся заемщики тысячами попадали в трес-рабство. Однако и этого оказалось недостаточно.
Из глубин бюрократической памяти всплыло подзабытое словечко «тунеядец». Появились законы, позволяющие вылавливать безработных. Общественные работы становились принудительными и неоплачиваемыми, тоже являясь по большому счету первым шагом к рабству.
Хорошо посидели накануне. Удалось очень удачно пройти по тонкой грани, отделяющей чувство «отлично погуляли!» от утренней мысли «и зачем я вчера так нажрался?».
Кто-то внутри моей головы поздоровался со всеми и сказал, что знает сто способов, как вывести моих врагов на чистую воду, а в ответ начался многоголосый гомон, и каждый спешит высказаться.
Коли ученье ложью прикрывается, то лживо оно само.
Люди всегда злятся на успех других, не пытаясь что-то сделать, а лишь задавая вопрос: «почему не я?»
Если я на берегу вашей речки разденусь - вся рыба непременно передохнет.
Люди открывают свою суть тогда, когда тебе отрезан путь назад. Когда ты слабее всего.
Вот и пришёл конец твоему одиночеству.
Едешь в вагоне экспресса «Нодзоми» и всякий раз думаешь: какую же черту Японии прежде всего оставляет теперь в памяти путешествие по новой Токайдо? Чуткость к новому? Пожалуй, точнее было бы сказать – гибкость и стойкость. Конечно, Япония сейчас не та, что во времена художника Хиросигэ. Но ее восприимчивость к новому не означает готовности отказаться от своеобычных черт. Япония меняется по-своему, по-японски: меняется ради того, чтобы в условиях современности оставаться самой собой.
Мне никогда не дарили ожерелий. Да что там ожерелий, колечек и тех… и не колечек. Разве что цветы на восьмое марта и то, потому что принято.
Если ТОЛКОВАТЬ - это искусство и функция мазов, то СЛУШАТЬ - искусство и функция йозов. По мнению большей части аканцев, ни те, ни другие друг без друга ничего не значат.