- Слава богу, я человек образованный и абсолютно ничего ни о чем не знаю!
Какие же мы всё-таки странные создания: хотим одного, вслух произносим второе, а злимся на третье.
Свобода — это не значит, что ты перестал вдруг от кого-то зависеть. Свобода, как я теперь понимаю, это — те рамки, которые ты определил для себя сам.
Способность к анализу не следует смешивать с простой изобретательностью, ибо аналитик всегда изобретателен, тогда как не всякий изобретательный человек способен к анализу.
Дом без женщины звереет.
Хуже всех — посуда.
Мыл её восемь раз.
Всё равно замаранные плошки ржут из всех углов.
Думаю, они самопачкаются и расползаются по квартире.
(...) На кухне забавное. Если хлопнуть в ладоши, с вершины мусорника сходит лавина, как с Казбека.
— Худой мир лучше доброй ссоры?
— Бумажная война лучше ядерной.
Победа — это победа независимо от того, какой ценой досталась.
Единственный глупый вопрос - это вопрос незаданный.
Делай добро ради добра, и тогда ты достигнешь полной отрешенности.
Я ответила ругательством, от которого, наверное, скисло бы молоко, если бы оно уже не свернулось, простояв на столе тридцать шесть часов.
Система, где важность людских жизней оценивается богатством, социальным статусом или цветом кожи, крайне несправедлива.
Если у человека нет определенной цели, он так и будет ходить по кругу, раз за разом возвращаясь на одно и то же место.
Знаете, что такое любить человека и в то же время ненавидеть за ту власть, которую он над тобой имеет?
Вокруг слишком много зла, в какое-нибудь обязательно попадешь.
Никто не владеет звездами. Просто надо первым сказать, что звезда твоя, вот и все.
Забавный у нас сейчас вид. Он голый, моя одежда в беспорядке, губы горят. Встретились, одноклассники.
- Как-то это не по-людски, Лизка. Люди-то к ограблению годами готовятся... и то засыпаются.
- Оттого и засыпаются, что долго готовятся.
Ничто так не согревает душу и сердце, как Руки Любви.
/Гарри Симанович/
Но какая это жизнь, когда все, кто был тебе дорог, лежат на кладбище или разметаны по французским полям, а тебе остались лишь память и чувство вины.
Кладбища и раньше весьма меня привлекали. Они ухоженные, они недвусмысленные, логичные, мужественные, живые. На кладбище можно собраться с духом и принимать решения, лишь здесь жизнь приобретает четкие очертания — я, конечно, имею в виду не окантовку могил — и, если угодно, приобретает смысл.
Сэр Невил Гендерсон в своем докладе признается, что он был поражен отсутствием у нацистских лидеров чувства юмора. Они ведут себя с ужасающей серьезностью. Хотя на самом деле своей степенностью и важностью они напоминают животных.
Моя Родина – это страна русского языка, в которой я не из последних удальцов (а вероятнее всего – первый, поскольку умею говорить прямо и сочно, а не через героев – посредников) и я кровно заинтересован чтобы Родина здравствовала и продолжалась.
Пока мы живы — нет смерти, а смерть придет — нас уже тогда не будет…
Беспощадность - это не сила. Тирания - это не сила.
Но даже нацисты понимали, что если и было что-то, что давало больше власти, чем уничтожение слова, так это владение и управление им. В книгах была сила. Слова могли быть оружием, эхо которого звучало ещё долго после артиллерийского залпа. Они были не только оружием пропаганды, но и оружием памяти. Владеющий словом может не только толковать его, но и писать историю.