В каждой паре один любит, второй позволяет себя любить. Это реальность, Риаллин, жестокая, но объективная реальность. Понимаю, что в силу своего возраста ты убеждена в существовнии сказочно прекрасной взаимной страсти, и не буду спорить, она существует. Правда ее существование длится от двух недель, до двух месяцев, а дальше… В каждой паре один любит, второй позволяет себя любить.
Они полежали так неподвижно, переплетенные, спаянные, пока их сердца не забились вновь в спокойном ритме нежности; пока не высохла соль, приклеившая кожу к коже; потом он тихонько выдохнул «спасибо», и она почувствовала себя несказанно счастливой. Я бы хотела остаться так навсегда, это глупо, это невозможно, я знаю. Но я бы все-таки хотела. И ему понравились ее слова, потому что он думал в точности то же самое.Чтобы такое длилось вечно. Чтобы можно было говорить слезами, потому что слова слишком неловки или самонадеянны, чтобы описать красоту.
“Капитализм рассматривал человека как колесико в механизме извлечения прибыли. Гитлер же стал считать человека колесиком в механизме самоуничтожения…”
У каждого из нас есть всего одна история.
Не пытайтесь судить о книгах по обложкам.
Зло всегда кончается злом.
- Тебе не кажется, что Остин в парике? - В наше время можно носить что угодно.
Не стоит давать надежду женщине. Как правило, любое сомнение и фразы «может быть», «посмотрим, что будет дальше», «возможно, всё получится», приводят к фатальным последствиям и более болезненному разрыву.
Фамусов: Нельзя не пожалеть, что с этаким умом... Чацкий: Нельзя ли пожалеть об ком-нибудь другом?
...Если, конечно, вообще что-то начнется. Стоп. Никаких «если». Начнется, и точка.
Пятьдесят слуг, все в униформе, выстроились пятью рядами перед Шерри и старым Ходжкином. Согласно строгой, освященной веками иерархии, в первом ряду должны были находиться старший дворецкий и управляющий. Но Шерри не имела понятия об иерархии, и в первом ряду оказались те, кто умел хорошо петь. Бедный Кольфакс, исполненный величия старший дворецкий, стоял в заднем ряду между прачкой и горничной, в то время как его главному сопернику в борьбе за первенство – камердинеру хозяина Дэмсону удалось занять место в первом ряду. А Дэмсон, всегда напыщенный и надменный, изображавший из себя джентльмена и редко снисходивший до разговора с кем-либо, кроме хозяина, стоял рядом с лакеем, обняв его за плечо, и оба с упоением пели, склонив друг к другу головы и возведя глаза к потолку.
— Ну, что там у тебя не получается? — спросила мама. — Да вот, — говорю, — задача попалась какая-то скверная. — Скверных задач не бывает. Это ученики бывают скверные.
Когда нужно что-то спасти: кто-то должен отказаться от него, потерять для себя, чтобы сохранить для других.
Простота — залог успеха, а своевременность — долгой жизни.
вот тогда я много читала: Ницше , Жида, Сартра, Достоевского, вообще всех русских классиков
— Расслабься, – тихо произнес он. – Осталась всего миля.— Не надо меня нести дальше.— Ты без сил.— Поставь меня на землю!— Без сил, но с упрямством, – сухо заметил Широ и наклонил голову так, что его дыхание согрело ее щеку. – Не нравится меня касаться, малышка-мико?Эми крепко стиснула его пушистое лисье ухо двумя пальцами.— А это тебе нравится? – ласково поинтересовалась она.— Ай-ай-ай! – Широ скривился, пытаясь высвободиться. – Отпусти!— Поставь меня на землю!Он разжал руки.Эми взвизгнула, но шлепнуться на задницу не успела – Широ вновь ее поймал, благополучно избавившись от хватки на ухе.— Почему ты не хочешь меня отпустить? – уставилась Эми на кицунэ.— Потому что ты идешь настолько ужасающе медленно, что возвращаться мы будем всю ночь, – прорычал он, страшно недовольный покушением на ухо. – Если закроешь рот и перестанешь ерзать, то мы окажемся в храме через пару минут.
– Сейчас ты капитан своей лодки и находишься в иностранном порту, Барон. Ты должен научиться справляться со своим похмельем, а иначе тебе подмешают слабительное в спиртное и украдут твой корабль.
любители яблок (а среди них, кажется, плохих людей не может быть по определению)
— Тогда, Милисента, я тебе доверю самое важное… — и снова замолчал. Ну и я молчу. Жду, значит, продолжения. — Очень скоро, завтра вечером состоится вечер.
Вечером вечер?
Логично, однако.
Темный еловый лес стоял, нахмурившись, по обоим берегам скованной льдом реки. Недавно пронесшийся ветер сорвал с деревьев белый покров инея, и они, черные, зловещие, клонились друг к другу в надвигающихся сумерках. Глубокое безмолвие царило вокруг. Весь этот край, лишенный признаков жизни с ее движением, был так пустынен и холоден, что дух, витающий над ним, нельзя было назвать даже духом скорби. Смех, но смех страшнее скорби, слышался здесь – смех безрадостный, точно улыбка сфинкса, смех, леденящий своим бездушием, как стужа. Это извечная мудрость – властная, вознесенная над миром – смеялась, видя тщету жизни, тщету борьбы. Это была глушь – дикая, оледеневшая до самого сердца Северная глушь.И все же что-то живое двигалось в ней и бросало ей вызов.
- Я прожил целых два дня, не видя вас, и этим доказал, что способен вынести все
Моложе, чем сегодня вечером, тебе уже не стать.
...Биорезонансную диагностику,
как и фоллистику, взяли на вооружение представители
многоуровневого маркетинга. Очень уж заманчиво
находить несуществующие болезни, которые нельзя
подтвердить нормальными медицинскими
методиками. Ведь такую «патологию» можно «лечить»
сколь угодно долго, после чего все же мужественно
«вылечить». Кто проверит-то?
И таким он стал добрым другом, таким тароватым хозяином, и таким щедрым человеком, что наш славный старый город может им только гордиться. Да и не только наш — любой добрый старый город, или городишко, или селение в любом уголке нашей доброй старой земли. Кое-кто посмеивался над этим превращением, но Скрудж не обращал на них внимания — смейтесь на здоровье! Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, — всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. Он понимал, что те, кто смеется, — слепы, и думал: пусть себе смеются, лишь бы не плакали! На сердце у него было весело и легко, и для него этого было вполне довольно.