Если бы отряд саперов принялся за вашу голову, они нашли бы в ней достаточно мусора, чтобы засорить все сточные трубы в городе!
В конечном итоге, вся жизнь — это сплошное карабканье по отвесным стенам бесконечной пропасти. Смысл не в том, чтобы не падать вовсе — сие невозможно. Смысл в том, чтобы упорно продолжать движение.
– Нам самим пришлось стать христианами, – стыдливо потупился Самурай. – Не от чистого сердца, но все же…
– И сейчас тоже не верите?
– Не верим. Мы сделали это только ради выполнения возложенной на нас миссии. Неужели вы верите в человека, именуемого Иисусом?
– Верю. Я вам уже говорил об этом. Но верю я не в того Иисуса, о котором толкуют падре. Я не могу быть заодно с падре, которые сжигали индейские храмы, толкуя о Слове Божьем, изгоняли индейцев из их деревень.
– Как можно почитать такого жалкого человека? Как можно молиться ему? Не возьму этого в толк…
В вопросе Самурая прозвучало искреннее недоумение. Ниси тоже, сидя на корточках и глядя на бывшего монаха, терпеливо ждал ответа. С озера доносились гортанные голоса стиравших индеанок.
– У меня тоже когда-то были подобные сомнения, – кивнул бывший монах. – Но теперь я верю в Него, потому что Он единственный из всех людей прожил в этом мире самую удивительную жизнь. Ему были хорошо известны наши беды. Он не мог закрывать глаза на горести и страдания людей. Потому-то Он и стал таким худым и неприглядным. Если бы Он жил в величии и могуществе и был бы недоступен для нас, я бы не питал к Нему тех чувств, которые питаю.
Самураю были непонятны эти слова бывшего монаха.
– Он сам прожил несчастную жизнь и потому понимает несчастных людей. Его смерть была жалкой, и потому ему ведомы горести людей, умирающих жалкой смертью. Он совсем не был могучим и красивым.
– Но посмотрите на церкви. Посмотрите на Рим, – возразил Ниси. – Церкви, которые мы видели, все до одной похожи на золотые дворцы, а дом, в котором живет Папа, украшен так, что здесь, в Мехико, этого и представить себе невозможно.
– Вы думаете, что такова была Его воля? – сердито покачал головой бывший монах. – Вы думаете, Он живет в этих разукрашенных церквах?.. Нет. Он обитает вот в таких хижинах. Да, я уверен, в бедных индейских лачугах.
– Почему?
– Потому что такой была вся Его жизнь, – уверенно ответил бывший монах и, опустив глаза, повторил, будто говорил сам с собой: – Такой была вся Его жизнь. Он ни разу не посетил домов гордецов и богатеев. Он входил лишь в неприглядные, жалкие, бедные лачуги. Но сейчас епископы и священники в этой стране – гордецы и богатеи. Они стали не теми людьми, которые Ему нужны.
будучи подростком, я быстро поняла правило этой жизни — «Если чего-то хочешь, борись за это. Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — сделай это сам. Доверяй, но проверяй. А потом догони и ещё раз проверь».
Не найдет своей судьбы тот, кто от судьбы рода оторвался.
Эти люди были просты, стары и находили утешение в вере. Если один из них умирал, другой жил один в таком отчаянии, представить которое даже на мгновение было равносильно смерти.
Разумеется, был выбран именно тот из братьев, который лучше всего подходил для выполнения поставленной задачи. Это, конечно, был не Натан с его черным юмором и угрюмостью и не блестящий денди Джеймс. Им нечего было делать в мрачных пределах Хофбурга. В Австрию отправили Соломона, любимца Майера Амшеля, прирожденного дипломата и придворного льстеца, который мог легко найти общий язык с любым представителем знати, как будто и у него была такая же уходящая в глубь веков родословная.
Незнакомец стоял у кровати, отодвинув балдахин. На несколько мгновений я даже забыла об испуге и растерянности, просто смотрела на молодого мужчину. Высокий, статный, широкоплечий, в брюках и не полностью застегнутой рубашке – может, только что вышел из гардеробной или ванной комнаты. Еще влажные короткие темные волосы только подтвердили последнее предположение. В проницательных серых глазах плясали смешинки, да и сам он смотрел на меня с улыбкой. Представляю, как мое появление выглядело со стороны. Влетела незнакомая девица, дверь заперла, шторы закрыла, заскочила на кровать, задвинув балдахин, и лежит тут на подушках, блаженно улыбается. Точнее, улыбалась. Судя по тому, что незнакомец явно едва сдерживал смех, выражение лица у меня сейчас было преглупое.
А молчание между тем чересчур затягивалось…
– Кхм… Надо же… – Я запоздало вскочила с кровати. – Извините, я просто комнатой ошиблась, дверь перепутала.
Смерть всех ровняет, ставит в один ряд. Что ивварец, что энариец, что корсакиец — какое до этого дело?
— Ар Эрато, у вас в школе по географии какая оценка была?
Οн удивлённо приподнял бровь, но ответил:
— Пятерка. И упреждая дальнейший вопрос, я был круглым отличником.
— Это хорошо, — кивнула я. — В таком случае, если я вас пошлю на хер, дорогу найдёте без труда.
— Вы следуете правилу Уильяма Морриса.
— А что это за правило?
— Держать в доме только то, что, на ваш взгляд, либо нужно, либо красиво.
Мир полон ужаса и страданий, и кто я такой, чтобы жаловаться и роптать?
— А какой она породы?
— Бог ее знает. Дворняжка, не иначе. Родословной к ней не приложено, только я ее ни за какие деньги не продам.
На меня смотрели как на единорога, который решил принять участие в оргии.
Легко выбирать приоритеты, когда знаешь, чего стоит конечная цель.
Крошка Мук, крошка Мук,
Оглянись скорей вокруг,
Оглянись скорей вокруг
И поймай нас, крошка Мук!
Но если уж у тебя в руках оказалась бритва, глупо бриться топором.
У самой безупречной женщины есть свои недостатки.
В большинстве своём мы оправдываем те ожидания, которые бывают относительно нас у окружающих.
Сладкими бывают только пряники, от которых толстеют, а бесплатным – сыр в мышеловке. За все надо платить.
– И не пренебрегайте психологией – это очень важный аспект. Характер убийства всегда отражает темперамент убийцы и потому является основной уликой.
– Я не могу принимать во внимание характер преступника, если не знаю, кто он.
– Нет-нет, вы не обратили внимание на сказанное мною. Если вы как следует поразмыслите над характером, именно над характером убийства, вы сразу поймете, кто убийца!
Некоторые люди просто от природы плохие, — сказал Рейф. — Мужчины и женщины. Они рождаются злыми и умирают злыми. Другие вроде как сползают в зло понемногу. А иногда их подталкивают.
Своеобразие жанра, созданного Конан-Дойлем, заключается в том, что в центре каждого произведения, где Шерлок Холмс является героем, находится не само преступление, а тончайший анализ обстановки и свойств человеческого характера, торжество того логического исследования, которое, опираясь на ничтожное количество фактов, почти с м атематической точностью приводит к единственно правильному решению.
Как же сильно мы заблуждаемся, когда мним себя центром вселенной. Как много сил прилагаем, чтобы подогнать происходящее под свои теории. И как же слепо мы потакаем накрученным эмоциям – хорошим, плохим, злым.
И только хватая последние глотки воздуха перед смертью, ты поймешь, что твоя жизнь была лишь каплей в бескрайнем океане!
Но что есть любой океан, как не множество капель?