Наши жизни и наши смерти – просто нелепая случайность. В них нет никакого смысла. Никакого предназначения. Есть здесь и сейчас – и этим надо уметь наслаждаться. А не угрюмо ждать финиша, надеясь на то, что он окажется фееричным.
На смертном одре нас пугает не сама смерть, а риск того, что нас забудут.
И никому из присутствующих, начиная с священника и смотрителя и кончая Масловой, не приходило в голову, что тот самый Иисус, имя которого со свистом такое бесчисленное число раз повторял священник, всякими странными словами восхваляя его, запретил именно все то, что делалось здесь; запретил не только такое бессмысленное многоглаголание и кощунственное волхвование священников-учителей над хлебом и вином, но самым определенным образом запретил одним людям называть учителями других людей, запретил молитвы в храмах, а велел молиться каждому в уединении, запретил самые храмы, сказав, что пришел разрушить их и что молиться надо не в храмах, а в духе и истине; главное же, запретил не только судить людей и держать их в заточении, мучать, позорить, казнить, как это делалось здесь, а запретил всякое насилие над людьми, сказав, что он пришел выпустить плененных на свободу.
Выспавшийся специалист по развитию хозяйства деловито вышел в огромный, в лучших советских традициях, зал прилёта, где витал до боли знакомый запах - смесь махорки, мочи яка и специй.
В механике существует понятие «коэффициент полезности». Так вот, у человека этот «коэффициент полезности» ничтожен. Мы ужасались, когда узнавали, что паровоз выпускал на воздух без всякой пользы чуть ли не 80 процентов пара, который он вырабатывал, но нас не пугает, что мы сами «выпускаем на воздух» девять десятых своей жизни без всякой пользы и радости для себя и окружающих.
Нельзя изменить человека так, чтобы тебя не изменил он.
Радость, едва мы ею наполнились, тотчас становится привычной и улетучивается из нашего сознания, и потому воспоминание о длительной свободе радует нас недолго, а воспоминание о минутном рабстве угнетает до самого конца.
Господин Лорк тут же вскочил и сел к пианино. Он весь склонился над клавишами, пока Дина поудобнее устраивалась на стуле. Она широко раздвинула ноги, расправила зеленую бархатную юбку с каймой и поставила виолончель между коленями. Поза была далеко не женственная. Неизящная и даже непристойная. Тяжелая чувственность наполнила комнату.
Глаза у Иакова затуманились.
Когда Дина нагнулась к инструменту со смычком в руке, взору его открылась ее полная молодая грудь.
Лицо Дины под копной темных непокорных волос вдруг сделалось спокойным. По случаю приезда гостя волосы у нее были расчесаны и в них не торчали стебельки сена. Большой чувственный рот слегка приоткрылся. Глаза никого не замечали. Взгляд стал тяжелым.
Вот Дина нагнулась, и полились первые звуки - Иакова как будто ударили ногой в живот. Он знал, что это означает. Такое с ним уже случалось.
Правда, теперь это ощущение было гораздо острее. Может, потому, что все произошло слишком неожиданно.
Голова Иакова вдруг превратилась в гнездо ласточки, в котором музыка перебила все яйца. Желток и белок текли у него по щекам и по шее. Он невольно опустил голову и погасил сигару.
Оказалось, что под платьем Дины скрывается тело молодой женщины.
Наверное, эта женщина не всегда удовлетворяла требования господина Лорка своим исполнением Шуберта, об этом Иаков не думал. Он видел лишь ткань юбки, дрожавшую в такт музыке на пышных бедрах Дины.
Иаков был струнами под ее пальцами.
Смычком в ее мягкой, сильной руке.
Дыханием, поднимавшим и опускавшим ее грудь.
Он и сам поднимался и опускался вместе с нею.
Перед тем как завернуть в рекламу очередную порцию табака, Ованес внимательно изучал листовку. Судя по содержанию, умных мыслей у жителей долины не прибавилось, и даже совсем наоборот. Потому что, опять же судя по содержанию этих листовок, они теперь занимались только тем, что ходили к ведьмам — заговаривать любовь, брали в долг у банков деньги — на покупку ненужного хлама и стригли домашних питомцев в дорогущих парикмахерских для животных.
— Если Бог хочет наказать человека, первым делом отбирает у него ум, — качал головой Ованес, затягиваясь горьким табачным дымом.
И распорядок дня был установлен такой, к какому Леонид Андреевич привык с детства, - размеренный, неторопливый, сберегающий силы для работы, чтения и размышлений.
каждая личность - одновременно и бенефициарий, и жертва лингвистической традиции, в которой эта личность родилась: бенефициарий - потому, что язык дает доступ к накопленным записям опыта других людей, жертва - поскольку язык укрепляет ее в той вере, что это урезанное сознание - единственное, и искажает ее ощущение реальности настолько, что эта личность только рада принять свои представления за данные, свои слова - за действительные вещи
I am happy to report that in the war between reality and romance, reality is not the stronger.
В сравнении со сложностью космоса — наш мир подобен мозгам дождевого червя.
Обывателя не обижай: он нас поит и кормит. Солдат не разбойник.
Общага же: шел, зашел в гости на минуту, вышел пьяный, как шакал. Дело обычное.
разработав сложную систему, чтобы избежать подброшенного врагами яда, Гитлер как-то умудрился отравиться сам.
...а может, в человеческом сознании тоже есть два пола и им тоже необходимо соединиться для полного удовлетворения и счастья? И я схематично представила себе, как в человеческой душе уживаются два начала, мужское и женское; в мужском сознании тон задает мужчина, а в женском женщина. Нормальное, спокойное состояние приходит, лишь когда эти двое живут в гармонии, духовно сотрудничая. Пусть ты мужчина, все равно женская половина твоего сознания должна иметь голос; так и женщина должна прислушиваться к своему напарнику. Не это ли имел в виду Колридж, когда говорил, что великий ум — всегда андрогин?
<...>
Андрогинный ум — тот, что на все отзывается, все впитывает, свободно выражает свои чувства; ум насквозь творческий, пламенный и неделимый.
Память у меня неплохая, но воспоминания - тоже существа временные, как вишневый цвет или листья гинкго; некоторое время они прекрасны, а потом увядают, и вот они уже мертвы.
– Обнаженный человек чувствует себя крайне незащищено. – Себастьян весело хмыкнул. – И благодаря этому очень восприимчив к недвусмысленным предупреждениям.
- Вражда и войны не делают этот мир лучше. Они его разрушают. Мы ничего не добьёмся, убивая друг друга.
...подлинная святость может быть найдена по соседству.
Тяжело вздохнув, я хмуро добавила: – Голову ему нужно было рубить. Голову! Чем они думали?! Орки переглянулись, потом один из белых хрипло спросил: – Утыррка дочь Джашг? – Приемная, – Та Шерр смотрел на меня, посмеиваясь.
Осенью я его полюбила…осенью мы поженились…осенью я для него умерла.
Надеясь на лучшее, можно пропустить худшее, а потом будет поздно что-то менять.
– Как-то неудобно было… – развел руками Жак.
– Неудобно дракона трахать – хвост мешает, – сердито ответил король/