- Взрослая ведь женщина, - осуждающе произнесла я. – А ведешь себя как ребенок!
- Мне простительно, у меня гормоны блокируют мозг, - она совершенно не обиделась на мои слова. – Еще не прошла фаза пубертатного периода. Какие там признаки? Ты же у нас врач.
- Обеспокоенность внешностью, желание привлекать внимание, перепады настроения и интерес к противоположному полу, - проворчала я.
- Да? – Лида нахмурилась. – Странно… я с такими признаками сорок пять лет жила…
Много ли женщине надо, чтобы поплыть? Всего лишь, чтобы оценили ее вклад и труд. И просто оценили. А он бережно прижимал к себе малыша чуть подрагивающими руками и говорил, говорил, говорил. Негромко, только для нее.
«Да-да», - сказала она себе. - «Уши у нас созданы для лапши».
Но слушала его, не в силах шевельнуться.
Привычка — тяжелое теплое одеяло, грозящее удушьем. Убаюкивает ум, нагнетая неизбывное чувство смутного недовольства. Сдаться во власть привычки — значит застыть на месте, утратить способность к изменению, развитию…
Даже если человек сделал что-то неправильно, никогд-никогда не поздно исправить это. Именно таким образом все могут немножко изменить историю
- Не переживай, Наён. Я позабочусь о тебе. - В голосе и в глазах Эйдена отразились искренняя любовь и забота, но в голове у меня так громко шумело, что я не слышала ни единой собственной мысли .
Поезд не пойдёт быстрее от того, что ты нервничаешь в вагоне.
Война не только разрушает тела, пронзая их пулями и осколками бомб, она еще и лишает людей разума и убивает души.
Чем прекрасней все вокруг, тем более отверженным я себя ощущаю.
Человека нельзя победить, если он этого не хочет. Убить можно, а победить нельзя.
-Ага, врать нехорошо, -еще печальнее сказала Пеппи.-Но я иногда забываю об этом, понятно?
Отказ не отнимает. Отказ одаривает. Одаривает неисчерпаемой силой.
-Ты знаешь, хозяюшка, кухня у короля большая, да толку там нет, да и порядка немного, хотя бы не очень грязно и то ладно.
Лучшее утешение в жизни – когда можешь обернуться через плечо и увидеть, что за тобой в очереди стоят те, кому еще хуже.
— Правильно, сдаются слабаки, а ты слишком силен, чтобы радовать своих врагов.
Любовь любовью, конечно, но всегда нужно сохранять собственное достоинство и вообще саму себя. Как правильно говорила Монро: «С мужчиной должно быть хорошо, плохо жить я и сама могу.»
- Ну, что скажешь, Суровцева?
- Можно я подумаю об этом завтра? - спросила она, чувствуя, что ее отпускает напряжение.
В конце концов, имеет же девушка право иногда разнежиться и почувствовать себя защищенной в крепких мужских объятиях?
И тут ошеломила невыразимо простая и вместе с тем архиважная, подробная озарению догадка: люди превратились в рабов из-за своей привычки изменять мир руками.Показалось вдруг нелепым: как могли люди, прожив на Земле несколько миллионов лет, так и не открыть подлинной ценности использования ума? И как непередаваемо трагично, что некоторые из них - рабы, например, - в буквальном смысле утратили его, как глубоководные рыбы утратили со временем зрение.
В фантастических произведениях Фил балансировал между двумя вопросами: "Что есть Человек?" и "Что есть Реальность?". Теперь Фил чувствовал, что знает ответ на первый вопрос: доброта.
Быть правителем нелегко, нужно уметь находить баланс между плохим выбором и очень плохим. Однако хуже самого выбора — жизнь с последствиями принятого решения.
— Жизнь, любая жизнь, длится недолго. Но если человеку удалось побыть счастливым хотя бы одно мгновение, такую жизнь прожить стоило. — Мгновение! Так мало? — Так мало. Достаточно быть счастливым ровно то время, в течение которого загорается и гаснет спичка.
Нашим миром правят связи.
У входа в подвал стоял невероятно худой, уже не имевший возраста человек. Он был без шапки, длинные седые волосы касались плеч. Кирпичная пыль въелась в перетянутый ремнем ватник, сквозь дыры на брюках виднелись голые, распухшие, покрытые давно засохшей кровью колени. Из разбитых, с отвалившимися головками сапог торчали чудовищно раздутые черные отмороженные пальцы. Он стоял, строго выпрямившись, высоко вскинув голову, и, не отрываясь, смотрел на солнце ослепшими глазами. И из этих немигающих пристальных глаз неудержимо текли слезы.И все молчали. Молчали солдаты и офицеры, молчал генерал. Молчали бросившие работу женщины вдалеке, и охрана их тоже молчала, и все смотрели сейчас на эту фигуру, строгую и неподвижную, как памятник. Потом генерал что-то негромко сказал.— Назовите ваше звание и фамилию, — перевел Свицкий.— Я — русский солдат.Голос позвучал хрипло и громко, куда громче, чем требовалось: этот человек долго прожил в молчании и уже плохо управлял своим голосом. Свицкий перевел ответ, и генерал снова что-то спросил.— Господин генерал настоятельно просит вас сообщить свое звание и фамилию…Голос Свицкого задрожал, сорвался на всхлип, и он заплакал и плакал, уже не переставая, дрожащими руками размазывая слезы по впалым щекам.Неизвестный вдруг медленно повернул голову, и в генерала уперся его немигающий взгляд. И густая борода чуть дрогнула в странной торжествующей насмешке:— Что, генерал, теперь вы знаете, сколько шагов в русской версте?Это были последние его слова. Свицкий переводил еще какие-то генеральские вопросы, но неизвестный молчал, по-прежнему глядя на солнце, которого не видел.Подъехала санитарная машина, из нее поспешно выскочили врач и два санитара с носилками. Генерал кивнул, врач и санитары бросились к неизвестному. Санитары раскинули носилки, а врач что-то сказал, но неизвестный молча отстранил его и пошел к машине.Он шел строго и прямо, ничего не видя, но точно ориентируясь по звуку работавшего мотора. И все стояли на своих местах, и он шел один, с трудом переставляя распухшие, обмороженные ноги.И вдруг немецкий лейтенант звонко и напряженно, как на параде, выкрикнул команду, и солдаты, щелкнув каблуками, четко вскинули оружие «на караул». И немецкий генерал, чуть помедлив, поднес руку к фуражке.А он, качаясь, медленно шел сквозь строй врагов, отдававших ему сейчас высшие воинские почести. Но он не видел этих почестей, а если бы и видел, ему было бы уже все равно. Он был выше всех мыслимых почестей, выше славы, выше жизни и выше смерти.
Когда сердце горячее и сильно бьется, замерзнуть невозможно.
знаете, половина моих пациентов выздоровела бы и без моего вмешательства. Тех, кому я действительно помог – единицы. Прочим же, я максимум облегчаю страдания, и смягчаю течение болезни.
Юрао невежливо сообщил, что по поводу меня думает, а медальону: – Ползи, я в тебя верю. Тьер дополз, и ты не подкачаешь.