Клянусь, что потратила половину жизни, прячась за спинкой кушетки, а вторую половину – удивляясь, что никто не удостоил меня вниманием.
Какая рыбалка без водки - это все равно, что праздник без гармошки, свадьба без невесты.
Зейн же невольно вздрогнул, услышав это треклятое «в порядке» мысленно размышляя, можно ли запретить эту фразу в его присутствии?.
Ум способен создавать многочисленные возможные сценарии от одной мысли, и большая их часть будет ложной.© Пола
Помнишь песню, которую мы слушали однажды вечером в бунгало, "Жизнь в розовом цвете"? Там были такие слова: "Подари мне сердце и душу, и жизнь всегда будет в розовом цвете". Похоже, это про мою жизнь. Даже без твоего присутствия, твоего прикосновения, ты всегда была рядом. Однажды ты подарила мне сердце и душу, и они навсегда остались со мной.Это - главное, и не важно, встретимся мы еще или нет.
Жизнь в розовом цвете, любовь моя.
Вечно твой,Грейсон.
...слово одна рука написала, но многие глаза читают, и все эти глаза по-разному читают один и тот же рукой написанный клубок, сеть паучью, кудель густую, ибо по разным нитям пробираются читатели к середине, к началу текста, к тому, кто его сочинил и кто их проглотит...
Мы с полным основанием может утверждать, что именно книга - в данном случае скорее обширная библиотека -меняет статус эксперимента; обобщая прошлое знание, библиотека создает предпосылки для нового. В такой области, как анатомия, одна-единственная книга, "О строении человеческого тела" Везалия, заменяла целую библиотеку, но каждая новая область требовала такой же ассимиляции старого знания, прежде сем открывалась дорога к новым открытиям.
Лютц заявил, что непременно выстрогает люльку сам. Кажется, на ближайшие месяцы это стало смыслом его жизни. Мне всё ещё было грустно думать о том, как сложилась их с Селестией судьба. В её записях, которые я разобрала за зиму, сквозили верные догадки — чтобы Драконья усадьба возродилась, ей нужен дракон. Между долгом и счастьем Селестия выбрала первое и всю жизнь ждала своего шанса. Но он выпал не ей.
По моему опыту, дурацкие шуточки в устах того, кто не настолько глуп, часто являются не более чем маскировкой чего-то намного, намного худшего
Главное – не упустить шанс на эту жизнь. Выбрать правильную дорогу, свернуть в нужную сторону.
А потом явились они, и тень легла на долину.
- Давай попробуем вернуться! Зачем нам здесь оставаться?! – вспыхнул вопросом папа, и в комнате повисла тишина. – Из-за него, да? – натянуто спросил он. – Он тебя здесь держит? – рыкнул отец
ЯГОРаспутство, вот это что. С пальца начинается, а Бог знает чем кончается. Их губы так сблизились, что смешалось дыхание. Грязные помыслы, вот это что, Родриго. Когда уже пошла такая музыка, значит недалеко до главного. Слушайте, сударь. Я привез вас из Венеции. Под видом солдата станьте ночью на часах в замке. Я это устрою. Кассио вас не знает. Выведите его чем-нибудь из себя. Громким разговором, развязностью. Я буду поблизости.
Как же я люблю толпу! В ней всегда можно затеряться, можно остаться анонимным и невидимым, и при этом видеть всех.
А «счастливый отец» до сих пор так и не появился. Может, сбежать решил, передохнуть от внезапно нахлынувшего отцовства? Очень даже по-мужски. Например, Лизкин отец именно так и сделал. Сбежал от беременной Ани сразу, стоило только узнать о внезапном отцовстве.
Что было новым во времена поздней империи, так это размеры бюрократического аппарата. В конце 249 г. на всю империю имелось всего 250 высших чиновников. К 400 г., всего 150 лет спустя, их насчитывалось уже шесть тысяч.
В темноте таятся те же самые мучения, какие бывают и на свету. Просто трудно увидеть ту боль, что она скрывает.
Я не знаю, легче ли умирать, когда знаешь, что смерть не напрасна. Когда ты рискнул и потратил жизнь не впустую, а сражаясь за то, что тебе дороже всего. Если верить книжкам и фильмам – то да, конечно. А как на самом деле?
"С чем Элис неохота самой возиться, - позднее говорил мне Френк, - она передаёт в руки Господа Бога"
Просто удивительно, насколько быстро человек адаптируется к любым обстоятельствам.
Наверное, никто из нас не может стать по-настоящему взрослым, пока жива мать.
Тщеславию все возрасты покорны.
Хочешь жить – учись убивать или убьют тебя!
– Дяденька, мы к маме хотим,– вдруг тихо сказала малышка, сморщила свой носик, я аж застыл с не донесенным до рта сложным бутербродом, на которые моя экономка Альбертовна большая мастерица. Точнее она не просто прислуга, даже. Скорее уже родственницей стала. С тех пор как меня пригрела. Маменька моя чадолюбием не отличалась, а вот мужчин и огненную воду уважала безмерно. Альбертовна нашла меня на улице, когда мне исполнилось десять и сделала человеком. Я выпал из тоскливых воспоминаний, прямо в реальность, в которой на длинной ресничке девочки висела крупная слезинка и охренел от незнания, как себя вести.
Возвращаться на «твердую землю» – все равно что дважды войти в одну реку, все в точности такое же, как до отлета, но для нее не выглядит в точности таким же. В каком-то смысле 1997 год кажется безнадежно отсталым, как восстановленное прошлое. Возвращаться – это как путешествовать по бедной чужой стране, где мода, автомобили, технологии и архитектура отстали на несколько десятилетий.