«Иногда так больно, что нет сил ни жаловаться, ни плакать, ни ненавидеть, ни кричать… Просто тихо сделать выводы и понять, что я снова жила в розовых очках и надеялась на глупый хеппи-энд…».
«Говорят, когда любишь, не замечаешь недостатков. Ерунда. Я их знала наизусть, как и достоинства. В недостатки сложнее влюбиться, но если они тебя не отпугнут и ты возьмёшь его за руку — это та самая связь, которую ищет каждый житель планеты. И если вы найдёте её, никогда не отпускайте, что бы ни было в прошлом».
«Любовь — яд, который подчиняет себе сердце. Но именно этот яд даёт силы, чтобы бороться. Против всех, даже против себя. Несмотря на обстоятельства. Вопреки…».
«Не жалуйся, молодой человек. Ты же хотел попасть штат? Вот и покажи себя... Считай это шансом, который не каждому выпадает»
«Даже мне хватает совести не называть кражу тряпья леденящим кровь событием... Хотя... Всё зависит от целей похитителя».
«Даже в заголовке должна быть кричащая манера — превосходные степени для журналиста это всё! Что есть истина, решать должны люди, а издержки профессии — если нет сенсации — „жалость-то какая“».
Меня удивляет то, как мало я, на самом деле, знаю об окружающем мире. Это учит смирению, но больно бьёт по самолюбию.
Хорошо быть молодым и здоровым, а если ещё и богат, то, вообще, отлично.
От стен пахло сосновой смолой. Щелевка на стенах была новая, золотистая. В широкое светлое окно лезли сосновые ветки и заглядывал любопытный щегол. А посреди затоптанного, давно не мытого и не метенного пола помещался аппарат, такой же неуместный в сосновой тиши, как пулемет посреди клубничной грядки. Он был похож на груду лома. Удивленный глаз выхватывал из хаоса деталей то старый радиоприемник на побелевшем от времени шасси, то гирлянду полупроводников, то медную спираль. В глубине отсвечивала зеленым керамика шестизарядного «посредника». Все это теснилось вокруг рупора, спаянного из консервных банок и направленного в потолок. Среди полей белой жести синели обрывки слов: «тлант», «посол» и «ская прян». И еще волна, сеть и рыбий хвост.
«Сельдь атлантическая пряного посола», — понял Зернов и спросил с сомнением в голосе:
— Это и есть ваш инвертор?
— Это инвертор пространства, — ответил Иван Кузьмич.
Только рабам свойственно испытывать радость при чужом падении. „Падающего толкни“. Переход от подобострастия к злорадству — вот истинное клеймо раба.
Дачный поселок стоял на фундаменте из сосновых корней, и летние радости стояли на них и казались вечными, как сосны
Это был коллективный еж Тимофей Иваныч, он жил у колодца и ловил лягушек. Иногда его приглашали в дачи ловить мышей. Он истреблял мышей и неизменно возвращался к колодцу.
Современной девушке и не нужен никто. Зачем создавать семью, а затем страдать? И дети…
Включила свой калькулятор калорий и стала прикидывать, чего бы такого съесть, не выходя за калораж.
Поморщилась. Не зря я после Валькиной квартиры руки антисептиком по три раза прохожу. У нее кошки. Три.
Он знал, что как следует, до полной безысходности, унизить может только любимая. Девушку не вызовешь на поединок и никакой силой не заставишь явить благосклонность. НАСТОЯЩУЮ благосклонность. Которую не купишь подарками и насильно не вырвешь...
...жаль, что нельзя одним щелчком, будто свет выключаешь, отрубить и любовь, и привязанность, и обиду с болью.
«Лучше быть страшненькой, чем красивой. По собственному опыту я могу сказать, что это не приносит ничего, кроме проблем».
«Никто, никогда не дотронется до меня. Да и замуж я не собираюсь, только карьера. Это единственная моя страсть и цель в жизни. Добиться высот, самой выбирать с кем работать и общаться. Уважение — единственное, что меня волнует».
«Уверенность и ещё раз уверенность, и весь мир у твоих ног, — уверяла я себя. — Ведь ты смогла добиться большей зарплаты за свои переводы, чем тебе предлагали, ведь ты смогла учиться бесплатно в одном из лучших университетов штата. Ты окончила первый год с самым высоким баллом. И вытерпеть это ты сможешь!».
«Я хочу тебя, Изабелла, — произношу глубоким голосом, смотря на то, как она заливается краской и поднимает на меня свой взгляд».
«Родион вернулся спустя пятнадцать минут и замер на пороге гостиной, увидев меня там в искусственном свете».
«Он сглаживал, всегда сглаживал любые шероховатости, чтобы они не переросли в открытое противостояние. Он панически боялся конфликтов и требовал, чтобы окружающие избегали их любой ценой».
«Конечно, уже слишком поздно, чтобы изменить прошлое, но вдруг каким-то образом он соберёт осколки своей разбитой жизни. Использует эти события как толчок, чтобы двигаться дальше».
«Мысли Мины путаются, она не находит себе места. Это чувство хорошо ей знакомо. Ощущение, будто что-то не так, ужасно не так, но ты ничего не можешь с этим поделать. Не можешь это исправить и не можешь пережить. Не можешь двигаться вперёд. Ты застряла в этом кошмаре, в замкнутом круге мыслей о том, что могла бы всё предотвратить, оказавшись в нужном месте в нужное время. Могла бы что-то сделать».