— Я бы тоже был в гневе, случись у нас подобное, — нахмурился Император. — Распорядись немедленно сообщить Доброславу Ждановичу. Пусть он сам подберет лекарей и сразу отправляется в Шатер к Владыке. Да, и напиши ещё от меня не официальную бумагу с соболезнования по поводу данного недоразумения.
— Дед, ты уверен, что надо писать именно по поводу недоразумения?
— Пока по данному событию нет официального заявления, оно будет считаться недоразумением. А вот когда они официально заявят о происшествии, тогда мы пришлем официальную бумагу, по тому поводу, который они озвучат.
— Понял. Дипломатия во всей красе.
Не каждая встреча может что-то изменить. Большинство разговоров были просто дружелюбным обменом воздухом.
Оказывается, это большое искусство — ходить медленнее, чем тебе велит инстинкт, соизмеряя шаг с человеком куда меньшего роста и не испытывая при этом ни раздражения, ни неловкости. Фокус был в том, чтобы вообразить, будто идешь вброд в воде по пояс под надзором судьи, который начисляет тебе дополнительные очки за равновесие.
Почему пустейший разговор оказывается чреват всяческими ловушками и подвохами? Отчего люди не могут просто помолчать, пока не найдется действительно существенной темы для того, чтобы высказаться?
Трудно заставить людей понять, что их жизнь жестока и ограниченна только потому, что они ее так воспринимают. Трудно заставить людей увидеть, что неоспоримые факты существования не так уж бесспорны. Трудно найти слово проще, чем «непреложно», чтобы сказать о «непреложном»
Большинство истин довольно банальны на самом деле. Но мы усложняем их из чистого стеснения. Простые истины покрыты одеждой сложности. Единственный смысл лингвистической одежды в том, чтобы люди не увидели содержимого наших обнаженных сердец и разума и не сказали: «Отстой!»
«Как говорится, когда ты разговариваешь с котом — это не страшно. Страшно, когда кот отвечает тебе
Магия развеивается, когда умирает тот, кто её наложил. Но проклятия иногда остаются. Они больше, чем просто магия. Они — концентрация ненависти. Человека уже нет, а его злоба всё ещё существует. Она крайне живуча
Когда находишься в неволе, свобода представляется чем-то прекрасным. Кажется, если добьёшься её, всё остальное наладится само собой. Но в реальности всё иначе
Возможно, однажды Катрина станет достаточно сильной, чтобы вернуть себе контроль над телом. Что тогда станет со мной? Я всё ещё буду существовать или просто-напросто исчезну?
Я определённо должна вернуться домой. Это не мой мир, мне в нём не место. Вряд ли я буду здесь счастлива, я — дитя двадцать первого века. Автомобили, стиральные машины, душ и туалет, интернет, даже телевидение — мне уже всего этого не хватает. А дальше будет только хуже
Ненавижу тебя! — кричала я. — Это всё ты! Чтоб ты сдох! Ах да, ты уже… Даже тут он меня опередил. А я мучаюсь. Предатель! Подлец! Мерзавец!
Она смотрит мне прямо в глаза. Из-под вразлёт бровей смотрит, не мигая и не отводя взгляд. И как я раньше не замечал, что у неё зрачки слегка вытянуты вертикально, как у кошки? — Ты стала похожа на кошку, — говорю сипло. Хочется прокашляться, прочистить горло, но не выходит. Из груди вырывается спертое, хриплое дыхание, которое с трудом протискивается из лёгких.
Мне ещё никогда не целовали рук. Что там — меня вообще никогда не целовали.
— Очарован, — протянул дракон раскатистым баритоном, и у меня по спине пробежали мурашки. Как ни странно, не от страха. Нормальный эльф вообще не должен ничего испытывать. Ни страха, ни восторга. Мы идеальны в нашем Покое
Я сразу поняла, что он опасен. Не только потому, что передо мной дракон.
Когда долго носишь маску, она становится частью тебя
Ревновать к мертвецам бесполезно — они всегда лучше нас
– Ладно, ждет, ждет вашу страну великое, светлое будущее! – сварливо сказал Килострат. – Да только хрен дождется!
Посланцы возрыдали от обиды: как же это так – ждем всем народом, а дождется только некоторое растение?
– Плачь, плачь, мой бедный, вечно мудрый народ! – еще подначил старец.
Рыдания загудели по всей пещере Килостратовой.
– Довольно рыдать, – пожалел их старец. – Одарю вас ради вашего убожества еще одним пророчеством: утешьтесь, не одних лишь посконичей, но и весь род людской ждет счастливый конец!
... под именем Розы Мамаевой Кудесников был принят на работу в небольшое туристическое агентство «Пляжный бум» на должность секретарши...
— Ты когда-нибудь сидела на диете? — спросила Люся новую секретаршу, втайне наслаждаясь тем, что у той фигура еще хуже, чем у нее. Эти широченные плечи… А ноги!
— Мне не надо, — честно ответил Кудесников. — Ничто и никогда не превращается во мне в жир.
— Неужели ты не испытываешь угрызений совести, когда ешь мучное?! — не поверила Люся.
— Нет, — твердо ответил Кудесников, глухонемая совесть которого давно уже оставила попытки вступить с ним в диалог. — Если я постоянно буду думать о том, что ем, масса важных вопросов останется без внимания.
Практика показывает, что на всякое подлое дело всегда найдется свой свидетель.
— Вероятно, случилось что-нибудь из ряда вон выходящее, — предположила Лайма.
— Гениальный русский ученый изобрел новое оружие и продал его китайским экстремистам, — поддакнул Корнеев. — Стая ворон-мутантов насмерть заклевала депутата Государственной думы. Под видом водки «Русская надежда» подпольные дельцы продавали березовый сок, разбавленный перекисью водорода. Мало ли что могло случиться в этом сумасшедшем городе!
— Ну, знаешь, вы и существа! Зовешь вас в гости, а вы приходите и начинаете вить гнездо.
— С тобой, Евгений, можно свить только веревку и на ней повеситься, — ответила Лайма, которой девицы Корнеева надоели до чертиков. Порой приходилось проводить настоящие спецоперации, чтобы освободить его от очередной Джульетты.
Тем временем мысли о бегстве теснились в его голове, отталкивая одна другую. Машина, мобильный телефон, сберкнижка, пластиковая карта, блокнот с адресами друзей — все это становится опасным грузом, когда за тобой охотится государство. Пачка наличных, чемодан с одеждой и кот под мышкой — вот все, что он может взять с собой.
И тут она все-таки расплакалась. Сначала мелко подрожала подбородком, слепив из накрашенных губ клубничину, уронила несколько серебряных слез на колени, а потом закрылась руками и затряслась, как бурильная установка.
Будучи мужчиной опытным, Кудесников не стал ее утешать. В процессе утешения женщины припадают к вашей груди, или обнимают за шею, или опираются на плечо, но в итоге всегда садятся вам на голову.