— Тебе этот фартук очень идет, — тихо мурлыкнул он мне в ухо. Я довольно заулыбалась. Казалось бы, чего такого сказал? А как будто лучше ничего в жизни не слыхала. — Бант особенно тут… К лицу можно сказать.
Я развернулась и с подозрением изучила его лицо.
— К заднице, может, все-таки, — грозно спросила я, а Захар захохотал.
— Я-то думаю, чего у тебя лицо такое, странное!
— Которое? — рассвирепела я. — Это? — я помахала перед нами мокрой рукой, и Захар закрылся от брызг. — Или то, к которому бант идет?!
— Чего Зойка так копотит? Все ж нормально, неделя плюс-минус к сроку — это ж в порядке вещей.
— А ты откуда знаешь?
— У меня племяш есть, — напомнил он, улыбаясь.
— Зойка, — вздохнула я, косясь на балкон. Подруга нахохлилась там под курткой, и, кажется, подкуривала одну сигарету от другой. — Они с Толиком десять лет женаты. А детей нет. Три раза она детей рожала. Все три раза — мертвых.
— Господи, — пробормотал Захар, прижимая меня к себе.
— Я боюсь сделать тебе больно. Навредить. Еще как-то обидеть.
— Бойся, — серьезно согласилась я. — Пока ты этого боишься — человек. А когда перестанешь — животное.
И есть Жизнь. Для неё нет мер. Всё из неё — и Свет, и Тьма. Она не делит добро и зло, она не мерит. Она просто лоно, из которого рождается всё. И она любит всех равно, потому что мы дети её.
– Тогда держись крепко, девочка моя, и ничего не пропусти, потому что я собираюсь доказывать свои чувства всеми возможными способами и, пожалуй, начну с самого любимого.
– Перестань обманывать и меня, и себя. Мы оба знаем, зачем ты здесь.
Он наклоняется ко мне и легко касается моих губ своими. Чувствую, как сердце ускоряется. Он, безусловно, прав. Не зря же я вообще обдумывала все это. Почему бы мне не рискнуть? Всего один раз…
Давно не была на природе, а здесь хорошо, тихо, красиво. И клубнику сажать не надо! Что для меня самое критичное. Родители на дачу как едут, я отнекиваюсь всеми правдами и неправдами, чтобы не заниматься вот таким вот, к верху попным отдыхом.
– Дочь? У тебя есть дочь? Красивая, – говорит он, внимательно наблюдая за Милой. – У тебя есть дочь, Алекс, – поправляю его, – у нас. – Ты в своем уме, Настя? У нас ничего не было, я не хотел становиться твоим первым. – Но стал им.
Я так и не смогла забыть свою первую любовь. А как же её забыть, если сын – копия Кирилла!
Месть – это удовлетворение чувства чести, как бы извращенно, преступно или болезненно это чувство подчас ни проявлялось.
Она не оставила идею вытолкать нас с Лизой из убогого захолустья в цивилизацию. Я и сама понимаю, что в нашем городке жизни нет. Хорошо, что Олежка растёт крепким и здоровым ребёнком, иначе бы я побегала – получить квалифицированную помощь педиатра у нас нереально.
Моё сердце принадлежало ему, даже если у него не было сердца, которое бы он, в свою очередь, мог отдать мне.
Поистине, начинаешь мелочи ценить тогда, когда потеряешь.
это 2025-6
– ага, выходи чудище, не бойся, я тебя сама боюсь.
в любом случае обо мне пойдет молва дальше, а прием, как ни крути, все равно будет ассоциироваться с необычными угощениями и новым ароматным маслом. Всё реклама.
Может, даже будут сочувствовать бедной сиротке, у которой хотели отобрать все, даже жизнь. Впрочем, это уже и не особо важно.
Черт, не знаю, кому этот дуршлаг проболтался еще, но Брит неспроста мне звонит. Убью.
Теперь он загнан в угол. Вот только я не рассчитываю, что загнанный зверь становится втрое опаснее
как говорится, подумаю об этом завтра, а сейчас у меня и без этого дел по горло.
Материнская любовь – это особое чувство, выше всех остальных.
...стоит только что-то запланировать, и всё пойдёт кувырком.
... битва – это ещё не вся война.
Оставленный без присмотра подросток равен бомбе. Даже подросток самый благоразумный и ответственный. Фитиль уже зажжен, а дальше, как повезет.
Не зря говорят… Любовь действительно греет. Но не та пафосная, воздыхательная и возвышенная, а обычная — приземленная. Земная любовь. Безбожно эгоистичная, когда, стараясь взять для себя все, жадно вдыхаешь каждый день, каждое мгновение.
Эта любовь с четким ощущением, с ритмом, с болью, с простреленным сердцем. Она колючая, закаленная, требующая ежедневных доказательств перед самим собой. Требующая каждый день маленького подвига — любить все плюсы и минусы своей женщины. Жить ее чувствами, желаниями и мыслями как своими. Учиться вместе с ней чему-то новому, открывать для себя недоступные ранее стороны жизни.
Душа человеческая — ленивая, серая тварь. Она начинает шевелиться, только когда ей плохо. Когда ее простреливает насквозь острая неожиданная боль, она вздрагивает, ворочается, оживает, истекая кровью. В этих корчах, беззащитная и дрожащая, возрождается — бьется, пульсирует, отряхиваясь от пыли и грязи, обнажая без любования собой и фальши чтото важное, серьезное, искреннее. Душа эта, ленивая и скучающая, ослепнув сначала от света и ярких красок, оглохнув от разнотональных звуков, протестующе взмахивает атрофированным крыльями, стремясь скрыться в привычном сером мирке. В своем мире ошибок и грубых шаблонных ощущений.
И тогда резать! Безжалостно резать эти атрофированные крылья! Обезумев от боли, резать!
Чтобы крепко стоять на ногах и твердо ходить по земле.