Люди учатся в процессе жизни – а когда они уже всё знают, наступает время умирать. Нет возможности исправить ошибки.
Гости смеялись, болтали, опять ели, кормили друг друга тортом. А Старший Ангел смотрел на Младшего и бесконечно жалел его. Тебя никогда не ставили на колени, думал он. И если ты не встанешь сам, Бог швырнёт тебя на пол и заставит расплатиться по счетам. Погоди, братишка. Прости меня.
— Матильда, — сказала мисс Хани, продолжая протирать очки, — постарайся объяснить поподробнее, что именно происходит у тебя в голове, когда ты умножаешь числа. Каким образом тебе удается сразу же, почти не задумываясь, вычислить правильный ответ? Вот, скажем, последний пример: четырнадцать умножить на девятнадцать.
— Я... я... я просто умножаю четырнадцать на девятнадцать, и всё, — ответила Матильда. — Я не знаю, как объяснить. Я всегда говорю себе: «Если на это способен обыкновенный карманный калькулятор, то почему я не могу сделать то же самое?»
— Действительно, почему? — в раздумье сказала учительница. — Человеческий мозг — удивительная вещь.
— Мне кажется, он намного лучше калькулятора, — сказала Матильда, — ведь калькулятор — просто железка с кнопками.
Я возвращаюсь, потому что это мой долг. Вам не нужно идти со мной, потому что долг - самая дрянная причина для самоубийства.
Только люди могут любить тех, кто умер. Вечно.
- Тьмы, - поприветствовал меня стройный сероглазый юноша.
- Трупов побольше, - вежливо ответила я.
Не то чтобы это были общераспространенные фразы для общения, но я с первых дней в Некросе поняла, что у некромантов свой язык общения. Особый, мало понятный, но свой и они им гордятся. Хотя вообще сложно представить, что при встрече в общественных местах некроманты действительно желают друг другу умертвий посвежее и склепов по неспокойнее.
— У Хакарка тяжелый период. Он учится быть мужем, но вот незадача, потерял жену второй раз.
Порядочный человек не забывает своих проступков и потому, понятно, мнителен.
При виде женской красоты в организме мужчины происходят неконтролируемые химические реакции, из-за чего тот способен превратиться и в павлина, и в тигра, и даже в осла.
Чем глупее и грубее кажется вам какая - нибудь деталь, тем больше внимания она заслуживает.
Скандалы плохо сказываются на репутации семьи , особенно после подобных обвинений. Пусть их снимут, но историю эту забудут не так уж и скоро, если вообще забудут.
Но у людей, конечно, сложнее. Мы-то собаки с учителем не спорим, выполняй команды, хоть тресни, а то можешь ещё и скрученной в трубочку газетой по башке получить. А вот с учениками-людьми нужно быть поаккуратнее. Их шибко не подрессируешь. Это всё равно, как если бы меня стала дрессировать другая собака. У нас тоже…
Простое правило «не хочешь проблем — не попадайся начальству на глаза» я усвоила давно и всегда его придерживалась.
Надо учиться изменять свою жизнь.
За измену я считаю намерения, Паш, — серьёзно ответил начальник. ... Настоящая [измена], потому что она в голове. И неважно, один раз или двести был секс, или его вообще не было, а был только флирт в интернете. Всё равно измена, если есть намерения.
Ну и денек! Не успела проснуться, как сразу начала жить. Да так стремительно, что сама за собой слегка не поспеваю.
И тем странней видеть жалость в зеленых глазах Королевы.
— Другие говорили о ненависти... проклинали... умоляли, а поняв, что мольбы не действуют, снова проклинали. Сходили с ума. Но безумие их было преисполнено злобы. А ты, дойдя до края, зацепился за сказку. Как такое возможно?
Оден не знал.
Просто получилось.
— Ты говорил о своей невесте с таким жаром, что я начинала верить, будто она существует.
Существует. У нее зеленые глаза, а волосы светлые, с рыжиной, на солнце они выгорают добела. Длинный нос от альва-отца и родинки материным наследством. Она тонкая и гибкая. А спросонья ворчит. И еще пятки высовывает из-под одеяла, потому что под одеялом пяткам жарко.
— Ты сам себе создал сказку. И она ожила, — когти Королевы разжались. — Такое случается...
- Ты пьяная что ли? - хмурюсь я.
Опять отрицательно качает головой.
- У-успокоительное...
- Ну хоть одному человеку на нашей улице спокойно.
Жизнь была странной штукой. Она не останавливалась.
Вот тебе казалось, что пропал смысл, всё рухнуло, не за чем больше двигаться, надеяться, а жизнь шла дальше.
- Ты должна остановиться немедленно. Такая жизнь затягивает. Чувство опасности, как опиум. Боишься, а все равно тянешься, снова и снова. <...> Эта дорога ведет в пропасть.
- <...> Ты разве не заметил? Я уже пропустила последнюю остановку.
- Вы были здесь, когда умер ее муж? - спросил я как можно небрежнее.
- Нет. Но если верить слухам, лучшее, что он мог сделать, - умереть.
Я заявил, что хочу быть полуобразованным. Это даже лучше, если человек ничего не знает, тогда он удивляется всему гораздо больше.
– Что вы чувствуете, – спрашивает, – оказавшись в новой, по сути, стране?
– Чувствую, что у нее новые сложности.
Улыбаюсь. Гейгер тоже улыбается – с долей удивления: ожидал чего-то другого.
– У всякого времени свои сложности. Их надо преодолевать.
– Или избегать.
Смотрит на меня внимательно. Произносит вполголоса:
– Вам-то не удалось…
Не удалось. Гейгер, по-моему, общественный человек. А я нет. Страна – не моя мера, и даже народ – не моя. Хотел сказать: человек – вот мера, но это звучит как фраза. Хотя… Разве фразы не бывают истинными – особенно если они результат жизненного опыта? Бывают, конечно.
– Неужели здесь, на Земле, не смогли его вылечить? – шепотом спрашивает он у меня.
– Ему протезы ставить не на что, там надо все тело пересаживать, а он не хочет, дескать, пусть его вид всем напоминает, что такое война.
Пуля по сравнению с человеком ничтожна, но едва ли человек мог с ней спорить.