Я в расстроенных чувствах опустилась на стул и принялась обдумывать то положение, в котором я оказалась. С одной стороны…, долго оборону по недопуску Кожевина к своему телу я не удержу. Да что там, сама сдамся такими темпами. С другой, Слава и сам не железный и при наличии доступного женского тела под боком… сорвется.
Жизнь нередко прокатывает по сплошной чёрной полосе. Если нет шансов увильнуть в сторону, нужно вдавить ногу в педаль газа и гнать максимально быстро, чтобы проехать дистанцию, не успев увязнуть во мраке и депрессии.
Когда, наконец, попадаешь на белую — тут же хочется сбросить скорость до минимума. После удушающей черноты — сделать долгожданный глоток свежего воздуха и как следует насладиться. Можно и вовсе затормозить, осмотреться и прочувствовать момент. Кто знает, что ждёт тебя ещё через сотню километров?
– Все сдохнут со смеху! – заключила Унна Вейлар. – Вечно ты врешь, – я зевнула, – обещаешь-обещаешь, а они все еще живы
Кто бы объяснил идиотам, что титул, деньги и даже власть - не гарантия бессмертия, кишки у всех устроены одинаково, а избыток металла в организме не лечится?
Вот ведь как бывает - надеешься получить от жизни всё, а в результате только хлопот полон рот.
— Да, папа любил открывать новые миры. Он говорил, что археология — это не просто работа, а способ понять прошлое, чтобы лучше увидеть будущее.
Мужчины – странные существа, только начинаю осознавать, насколько они другие. Непонятные. Женской душе и логике вообще далеко до мужской по степени загадочности.
Каждый раз, когда приходилось отдавать кому-нибудь серебро, он чувствовал, что отдает часть своей жизни. Но сегодня в первый раз он отдавал его без боли. Он видел не серебро, отданное в чужие руки городского купца, он видел серебро, превращенное в нечто более ценное, чем оно само, — в одежду на теле его сына.
Корень зла не в отсутствии продовольствия, а в отсутствии доступа к материальным благам и ресурсам, и индийские эксперты серьезно сомневаются в том, что ГМО как-то изменит сложившуюся ситуацию.
– Госпожа Шварцер, вы уже слишком далеко зашли в ваших умозаключениях.В его голосе было столько сарказма, что он мог бы с таким же успехом сказать: «Это какая-то совершенно не выдерживающая критики теория заговора». Госпожа Шварцер, имевшая многолетний опыт подобного рода нападок, вяло отреагировала, сказав лишь:– Вы знаете, я привыкла мыслить широко.Неважно, как кто-то относится к Алисе Шварцер, но ответ ее был первоклассным! Гениальным! Она не опускается до уровня ведущего и уже поэтому защищается самым изящным способом.
Всем должно знать, что за всякое желаемое следует заплатить свою цену.
... нам всегда столько, на сколько мы сами себя ощущаем.
— Воистину, великие открытия делают либо гении, которые знают как, либо идиоты, понятия не имеющие, что это невозможно.
Большинство людей способны получать удовольствие от математики так же, как большинство людей обладают способностью наслаждаться приятной мелодией. И наверно, большинство людей в действительности больше интересуются математикой, чем музыкой. На первый взгляд картина может показаться иной, но этому легко найти объяснения. Музыку можно использовать для того, чтобы стимулировать массовые эмоции, - математика для этого не подходит; отсутствие музыкальных способностей воспринимается (вне всякого сомнения правильно) как нечто умеренно порочащее данное лицо, в то время как большинство людей настолько боятся самого названия математики, что они готовы совершенно искренне преувеличивать свою неспособность к математике.
Она внезапно поняла, что любила идею отношений больше, чем любого человека, с которым она когда-либо в отношениях была.
Прививки от гордости иногда бывают полезны.
– Чего вы боитесь больше всего? Вопрос был неожиданным, но ответ родился сразу.
– Пустоты, – сказал он. – А вы, королева?
Ее губы изогнулись в грустной улыбке.
– Всего, – ответила она. – Мне так кажется.
– Не верю, – мягко возразил Тирен.
Она задумалась.
– Тогда – утраты.
Тирен провел пальцами по бороде.
– Любовь и утрата, – сказал он, – как корабль и море. Всегда вместе. Чем больше мы любим, тем больше можем утратить. Но избежать утрат можно только одним способом: избегая любви. Каким печальным стал бы тогда наш мир…
– Тоже дурак! А что думаете вы?
– Триста пятьдесят, ваше величество.
– Почему триста пятьдесят?
– Я думаю, что если триста неправильно, ваше величество, то, может быть, будет правильно три с половиной сотни.
– Вы дурак с половиной!
Все просто: надо раскрыть глаза и уши и ждать Знака. Следовать простому жизненному правилу: идти туда, где тебя ждут, делать то, что получается лучше всего, любить тех, кто любит тебя.
- Папа! – Завопил тот самый ребенок и кинулся ко мне. – Папа пришел!
Вся остальная группа замерла и уставилась на нас, как на диво дивное.
- Привет. – Я едва успел присесть на корточки, как оказался в удушающих детских объятиях.
- Притворись, что ты мой папа. – Успел шепнуть Митька мне на ухо.
– Крон? – позвала мужа, но он меня проигнорировал. – Спишь? – Я подошла к двуликому и потыкала ногой в его бездыханное тело. – Яся, иди сюда. Кажется, твой батя простудился.
Прибежавшая на мой зов Яся немного изменила диагноз.
– У папы нервный срыв и сердечный приступ.
– Намек поняла. Я за лопатой.
– Мама! Он еще жив!
Я ждала. И подождала еще немного, чтобы Эйден сказал ему заткнуться и заняться своей работой.произнес ни слова.
И все, что я сделала для Эйдена...
Все...
- Вы удивительная женщина... - протянул Сартор.
-Да, меня часто в этом упрекают.
Лена давно заметила закономерность, что чем хуже мать, тем больше привязаны к ней дети, иные мамаши со своих детенышей пылинки сдувают, наглядеться не могут, а те бах и повернулись к мамочке попкой, в которую она их все детство целовала. А у какой-нибудь пропойцы дети о мамочке заботятся, любят безгранично, заботятся. Вот такой жизненный парадокс.
Прошлое может ударить больно, так больно, что согнешься.