Стоя перед лабораторией отца, я так и не придумала, что сказать ему в оправдание. Наверняка мой несостоявшийся жених нажаловался ему, что я не пришла. Так и сказать: проспала? Он же не поверит.
"Неповторимость ее красоты заключалась в совокупности самых разных мелких несовершенств, которые в конечном счете соединялись в общую гармонию очарования, подтверждая старую мудрость: целое не всегда равно сумме его отдельных частей."
— В шестнадцать лет вся жизнь одна большая проблема.
— Понимаю.
— Правда?
— Мне ведь тоже было шестнадцать когда-то.
На исходе 20 века стало понятно, что выпускники средних школ и колледжей за свою трудовую жизнь скорее всего перепробуют множество разных работ и освоят на одну специальность. В результате характер образования изменился - теперь люди учатся всю жизнь.
Дело не только в судьбе, хотя она тоже играет свою роль, как декорации на сцене. Заманивают нас в ловушку мелочи внутри нас, наши склонности и привычки, наши пороки.
...не существует невозможных вещей, бывают ограниченные люди.
Друзья хотят, чтобы ты был честен. Им надо, чтобы ты делился с ними… хоть чем-то. Они требуют, чтобы ты слушал, и беспокоился, и заботился, и делал еще кучу других вещей, на которых у Кейт не было времени.
«Остановись. Отдышись. Ты сильнее всех. Ты справишься».
Статуя в главном холле академии права выражение лица имела самое сволочное. Сухощавая тетка с циничными носогубными морщинами явно повидала жизнь и вертела ее на мече, у этого изображения отсутствующем. Удивить ее было нереально, обмануть (тут само собой просилось более грубое слово) — невозможно. Не эту матерую щуку лет сорока-сорока пяти на вид, с едкой ухмылкой и хищным прищуром....
Мне нравилось думать, что я буду служить этой тетке. Что мы с ней будем партнерами: я буду наказывать преступников здесь, а она — воздавать на том свете тем, кому было недодано нами на этом.
Противоречия - это сама жизнь.
"- Пожалуйста, мистер Честли, мне нужно, чтобы вы сосредоточились.
Сосредоточиться! Как же!
- Я сейчас немного занят, - сказал я. - Кое-какие дела с надвигающейся смертью. Может быть, немного позже...."
Может быть, делая хорошие поступки во искупление плохих, нельзя ожидать, что уцелеешь.
Метафоры - это дерьмо. Ты никогда не найдешь две вещи, которые можно использовать как полноценные метафоры друг для друга. Если две вещи является идеальной метафорой, они, видимо, суть одно и то же. Мир не терпит расточительства.
Я чувствовала себя щенком, который, поскуливая, дожидается своего хозяина, – и мне не было стыдно. Я впервые нуждалась в человеке настолько остро – болезненное, но такое светлое чувство!
Подумайте: два человека на месте преступления, наблюдающие одну и ту же последовательность событий, зачастую видят всё по-разному. Мы считаем, что наше зрение – безошибочная запись мира, по сути, видеокамера. Но когда мы вспоминаем какие-то происшествия, они перезаписываются – пересказываются, – и история меняется. Мы видим не то, что видим; мы видим то, что нам кажется.
Мы считаем реальность истинной, но формируем ее в рамках наших убеждений, которые определяют наше восприятие, которое затем формирует наши убеждения, и т. д.
Федеральная комиссия по связи пессимистически относилась к тому, что американская молодежь в свободное время организует нелицензированные радиостанции, особенно ввиду того, что американская молодежь ничего не смыслит в хорошей музыке и грезит о революции.
Монстры обитают не только под кроватями.
Растёт, растёт Стена Великая, отгораживает Россию от врагов внешних. А внутренних — опричники государевы на куски рвут. Ведь за Стеною Великой — киберпанки окаянные, которые газ наш незаконно сосут, католики лицемерные, протестанты бессовестные, буддисты безумные, мусульмане злобные, и просто безбожники растлённые, сатанисты, которые под музыку проклятую на площадях трясутся, наркомы отмороженные, содомиты ненасытные, которые друг другу в темноте попы буравят, оборотни зловещие, которые образ свой, Богом данный, меняют, и плутократы алчные, и виртуалы зловредные, и технотроны беспощадные, и садисты, и фашисты, и мегаонанисты.
– ...Но ведь это же отчаянное озорство! Почему они такие отчаянные, можешь ты мне объяснить?
Иоахим искал слов для ответа.
– Господи! – ответил он наконец, – но ведь они же совершенно свободны! Я хочу сказать, все они молоды, время не имеет для них никакого значения, и потом они же могут умереть. Зачем же им тогда напускать на себя серьезность? Я иногда думаю: болезнь и смерть – это дело несерьезное, своего рода тунеядство, серьезна, собственно говоря, только жизнь там внизу. Я думаю, ты поймешь это со временем, когда побудешь здесь подольше.
Никогда не стреляй, если твоего ружья не слышно хотя бы в трех государствах!
Все мы от природы рождаемся братьями, а образование делает нас разными.
Впечатление лучше всякого описания. Это богатство красок и звуков, какое всякий получает от природы путем впечатлений, писатели выбалтывают в безобразном, неузнаваемом виде.
Дети редко понимают, как сильно любят их родители, сколько готовы отдать ради их счастья… да и сам он был точно таким же, когда вырвался из объятий отца, чтоб умчаться навстречу яркому, полному разнообразных приключений и удовольствий миру. Слишком поздно понял… мир вовсе не ждал его, чтобы поделиться радостями. В нём уже было тесно от тех, кто стремился нахапать всего и побольше, расталкивая остальных локтями, а зачастую и не только ими. А вот о тех, кто готов был по первому слову отдать ему всю любовь и всё тепло сердец, вспомнил только, когда сам оказался в положении вечного заложника собственного отцовского чувства, но ничего уже нельзя было вернуть назад.
Когда слишком сладко, не чувствуешь сладости, когда слишком больно, не ощущаешь боли.
Когда мистер Лидбеттер вызвал ведьму номер пять, в центр итальянского дворика выползла, прихрамывая, старая матушка Бладворт: усики, волдыри, туча мух – все было при ней.
Конечно, Арриман тотчас узнал ее. Но, к удивлению секретаря и людоеда, на сей раз он не пытался улизнуть. Причина была проста. Колдун решил: если победительницей станет старая усатая ведьма, он, Арриман Ужасный, покончит с собой. Уйдет из жизни красиво – может, бросится со скалы прямо в Котел Дьявола, или застрелится из серебряного дуэльного пистолета, или пронзит себе грудь саблей Лестера, – но уйдет непременно.