"Как хорошо себя чувствуешь, когда желудок полон. Какое при этом ощущаешь довольство самим собой и всем на свете! Чистая совесть – по крайней мере так рассказывали мне те, кому случалось испытать, что это такое, – дает ощущение удовлетворенности и счастья. Но полный желудок позволяет достичь той же цели с большей легкостью и меньшими издержками. После обильного принятия сытной и удобоваримой пищи чувствуешь в себе столько благородства и доброты, столько всепрощения и любви к ближнему!Все-таки странно, насколько наш разум и чувства подчинены органам пищеварения. Нельзя ни работать, ни думать без разрешения желудка. Желудок определяет наши ощущения, наши настроения, наши страсти. После яичницы с беконом он велит: «Работай!» После бифштекса и портера он говорит: «Спи!» После чашки чая (две ложки чая на чашку, настаивать не больше трех минут) он приказывает мозгу: «А ну ка воспрянь и покажи, на что ты способен. Будь красноречив, и глубок, и тонок; загляни проникновенным взором в тайны природы; простри свои белоснежные крыла – трепещущую мечту и богоравный дух – и воспари над суетным миром и направь свой полет сквозь сияющие россыпи звезд к вратам вечности».После горячих сдобных булочек он говорит: «Будь тупым и бездушным, как домашняя скотина, – безмозглым животным с равнодушными глазами, в которых нет ни искры фантазии, надежды, страха и любви». А после изрядной порции бренди он приказывает: «Теперь дурачься, хихикай, пошатывайся, чтобы над тобой могли позабавиться твои ближние; выкидывай глупые шутки, бормочи заплетающимся языком бессвязный вздор и покажи, каким полоумным ничтожеством может стать человек, когда его ум и воля утоплены, как котята, в рюмке спиртного».Мы всего только жалкие рабы нашего желудка. Друзья мои, не поднимайтесь на борьбу за мораль и право! Заботьтесь неусыпно о своем желудке, наполняйте его старательно и обдуманно. И тогда без всяких усилий с вашей стороны в душе вашей воцарятся спокойствие и добродетель; и вы будете добрыми гражданами, любящими супругами, нежными родителями, – словом, достойными и богобоязненными людьми".
Толпа не в состоянии рассуждать. Толпа - это живой организм, страдающий манией величия и при малейшем толчке впадающий в бешенство, в агрессию.
... а жизнь несправедливо устроена. Вот бы нам, мужикам, яко мотылькам, безмятежно порхать с цветка на цветок, крылышками махать, нектаром живиться. Так нет же, едва порхнул, а там какая-нибудь саррацения или вот ещё - венерина мухоловка: приманила, хвать - и кончено, влип. Тьфу, пропасть!
Недоумение АА росло.
- Если трисоляриане не смогли победить твой разум, почему ты все все-таки поддался им?
Тяньмин ответил вопросом на вопрос:
- Как ты думаешь, в чем ключ к успешной лжи?
АА поколебалась.
- Думаю... в правдоподобных деталях? Или, может, в понимании психологии противника?
- Нет. В искренности. Надо быть настолько искренним, чтобы даже отъявленный лжец тебе поверил.
— Когда вы обчистили этот дом, утащив из него все ценное… — начал Гарри, однако Наземникус снова его перебил:
— Сириусу тутошний хлам был не нужен…
Послышался торопливый топоток, блеснула медь, затем раздался громкий удар, а следом крик боли — это Кикимер подскочил к Наземникусу и огрел его по голове сковородой.
— Угомоните вы этого гада, его в клетке надо держать! — завопил Наземникус и прикрылся руками — Кикимер снова занес над ним тяжелую сковороду.
— Кикимер, перестань! — крикнул Гарри.
Тонкие ручонки Кикимера подрагивали от тяжести сковороды, которую он по-прежнему держал наотлет.
— Может, еще разок, хозяин Гарри, а? На счастье?
Рон захохотал.
— Нам нужно, чтобы он оставался в трезвой памяти, Кикимер, но если будет артачиться — милости прошу, — ответил Гарри.
Знаете, Крисрон, вы – очередной пример того, что делая добро, всегда cтоит помнить: отомстят.
Никогда не бывает, чтобы всё было абсолютно хорошо. Обязательно в противовес большому счастью - большая беда. Это как если бы в одном месте густо - другом пусто. Закон такой.
В отличие от большинства врачей, моя работа состоит не в предотвращении смерти, а в ее максимально подробном изучении.
Человеку свойственно смотреть от себя, и тогда вся история превращается в предисловие к жизни его поколения. Прошлое в таком случае неподвижно, и самое ценное в нем – корни существующих сейчас вещей и явлений и экзотика: от динозавров до охоты на ведьм. Для живших тогда людей вокруг была современность, и они не знали ни своего будущего, ни того, что оно несет. Не знали, какой будет музыка будущего, они ее изменяли своим выбором, своими действиями. И эти действия зависели от того, что они видели и слышали вокруг.
Удивительное состояние, когда женщина знает, что на ней красивое белье. Пусть его никто не видит, маленький секрет придает уверенности. У нее совсем иначе сияют глаза. И этот скрытый импульс улавливают мужчины вокруг. Ибо загадка притягивает.
— Любят лихачить всякие дыбилы, и от них, увы, никто не застрахован, - уклонился от ответа Стас. – Кто, блядь, вообще придумал, что женщине не нужна вместительная машина? Они же ездят за покупками, возят детей, в конце концов.
Без вашего сознательного воздействия мир – всего лишь черно-белая раскраска. Если изменить психофизиологический подход к мировосприятию, то мир оживет и заиграет яркими красками. Для этого не понадобится богатое воображение или какой-то особый позитивный настрой, потому что на самом деле это уже заложено в вашей физиологии. Вам просто надо вернуть это естественное состояние с помощью простых упражнений.
Их подвозили в тачках, на грубо сколоченных носилках, складывали в коридорах казармы СС, срывали с них завшивевшие лохмотья, сжигали рвань, после чего доставляли в душевые СС.
Многие не понимали, что с ними собирались сделать; они тупо сидели и лежали в коридорах. Некоторые ожили только тогда, когда пар прорвался сквозь открытые двери. Они закряхтели и в страхе стали отползать назад.
— Мыться! Мыться! — кричали их товарищи. — Вам надо помыться.
Но все было тщетно. Вцепившись друг в друга, скелеты со стоном потянулись, как раки, к выходу. Для них мытье и пар были синонимом газовых крематорских камер. Им показали мыло и полотенце. Никакой реакции. Они и это уже проходили: так заманивали узников в газовые камеры. Только после того, как мимо них провели первую группу помытых узников и те кивками и словами подтвердили, что это горячая вода и купание, а не газ, они успокоились.
Пар клубами валил с облицованных кафелем стен. Теплая вода была, как теплые руки. Погрузившись в эту воду, узники, тонкими руками и распухшими суставами приподымались и плескались в ней. Всякое затвердевшее на теле дерьмо стало отмокать. Скользившая по иссушенной коже мыльная пена растворяла грязь.
Тепло проникало глубже, чем до костей. Теплая вода! Они забыли, что это такое. Они лежали в воде, осязая ее, и для многих она впервые стала символом свободы и избавления.
Бухер сидел рядом с Лебенталем и Бергером. Тепло пропитывало их. Это было какое-то животное ощущение счастья. Счастье возрождения; это была жизнь, которая возникла из пепла и которая теперь возвращалась в замерзшую кровь и в доведенные до изнеможения клетки. В этом было что-то растениеподобное; водяное солнце, которое ласкало и будило считавшиеся мертвыми зародыши. Вместе с грязными корками кожи растворялись грязные корки души. Они ощущали защищенность. Защищенность в элементарном: в тепле. Как пещерный человек перед первым огнем.
Им раздали полотенца. Они насухо вытирались, с удивлением рассматривая свою кожу. Она все еще была бледной и пятнистой от голода, им же она казалась нежно-белой.
Им принесли со склада чистые вещи. Они ощупывали и разглядывали их, прежде чем надеть. Потом их отвели в другое помещение. Мытье оживило, но вместе с тем очень утомило. Хоть и вялые, они были готовы поверить в другие чудеса.
Помещение, уставленное кроватями, их мало удивило. Окинув взглядом кроватные ряды, они хотели проследовать дальше.
— Вот, — сказал сопровождавший их американец. Они уставились на него.
— Это для нас?
— Да. Чтобы спать.
— Для какого количества?
Лебенталь показал на ближайшую кровать, потом на себя и Бухера и спросил:
— Для двоих? — Потом показал на Бергера и поднял три пальца. — Или для троих?
Американец ухмыльнулся. Он подошел к Лебенталю и тихонько подтолкнул его к первой кровати, потом Бухера — ко второй, а Бергера и Зульцбахера — к стоявшим рядом.
— Вот так, — проговорил он. — Каждому по кровати! С одеялом!
— Я сдаюсь, — объявил Лебенталь. — Подушки тоже есть.
Всё-таки мужчины как животные,инстинкты выше остального.И если рядом трётся тело женщины,то инстинкт только один.
Я все часы перевел на двадцать минут вперед. Это совершенно необходимо, когда едут женщины и дети!
...дети вырастают. Им нужна свобода, чтобы расправить крылья.
– В этом вся ты, – вздохнул он. – Ты слишком добрая! Все время пытаешься спасти мир, даже если у нас собственных проблем выше головы.
Какой жестокий фокус – смерть. Вот человек есть, живой, разговаривает, а вот – але-оп! – исчезает у тебя на глазах. Смерть по-прежнему оставалась великой загадкой, вопросом, на который никто не в силах ответить.
Есть правда светлая, есть правда тёмная, есть - на мгновение и на времена.
Дети похожи на маленьких слоников: у них большие ушки, которые все слышат, и большие рты, которые не так-то просто заткнуть.
Он пригласил меня на чашку кофе, а я мысленно сыграла свадьбу, родила троих детей и оттяпала дом при разводе.
В действительности река начинается со своего истока не более, чем история начинается с первой страницы книги.
Настоящая любовь всегда заканчивается трагедией.
Джордж спит в каком-то банке от десяти до четырех каждый день, кроме субботы, когда его будят и выставляют оттуда в два
То, что будущего у них нет, было понятно с самого начала, но ведь надежда, она такая. Знать знаешь, а продолжаешь верить.
И веришь, веришь, веришь… пока не влетишь в реальность, как в стену. И тогда только и останется, что корить себя, но будет поздно: сердце разбито, и собрать его заново – иногда непосильная задача.