Может, жизнь и правда – череда испытаний, главное – не сломаться, найти силы и мужество подниматься после падений, отряхивать коленки, бинтовать раны и продолжать идти?
Так тяжко быть смелым и не терять голову в одиночку, наедине с собой, со своим постылым «я», от которого никуда не деться. А вдвоем можно поддержать друг друга. Утешить. Успокоить.
... я тут же уйду и оставлю тебя наедине с твоей глупостью, а это невеселая компания.
Бывают такие дни, которые превращают все предыдущие в один сплошной день до… а все, что наступят потом, – в дни после. Эти дни – как вехи, как бакены, как маяки.
Убеждения, ради которых человек готов идти на смерть, редко отличаются оригинальностью.
В научных книгах мы соприкасаемся с фактами. В художественных – с опытом. Из
«Боль гораздо более убедительна, когда ты не испытывал ее уже сотни лет».
Люди должны любить то, что нуждается в любви. Чтобы тем самым спасти его.
Разумно ли это, идти вместе? Я имею в виду, даже великие вещи могут ломаться.
Я пойду за тобою во тьму. Я паду за тобою во тьму. Я и есть та тьма, что отражается в глубине твоих глаз.
Любовь замужней женщины – великая вещь. Женатым мужчинам такое и не снилось.
Оскар Уайльд
Рассеченное пробором Око его мутно любило улицу, глотая ацетиленовые улыбки моторного мелькания ее пестро-фугасных глаз, не беременело каторжной скорбью розовых умников, разрешаясь неистово-нежным, к упитанным пульсирующим гудом рабочим асфальтированных рудников багрового отчаянья, чахоточного румянца раскалившихся площадей под мутно-пьяными глазами выпученных на режущие флаги из окон витрин.
Жесткоглазых рабочих, которые в каждое жесткое утро и истерически обязывающий вечер с прокуренных нор шестиэтажного логова, с шахтерной лампочкой кармина на искривленном коме бессоницы и скуки, через вихристые штольни подъемных машин, заплеванные клети социальной трансформации стекали трахомными слезами к вечно простуженному надорвавшимся вентилятором лабораторному осеянно культурного способа коллективного лечения старого слона человечества, застоявшегося в зверинце у бога, рельсовых объятий бетонного удава, гигиеническим прорезом морщинистого живота, поселковой дороги пасторальному ветру, в визгливо урчащие галереи сводчатым дымом и туманом с ватной прослойкой истерик в крикливом воздухе; с библейскими маяками звезд лиловыми бликами тревожно скрипящих юпитеров, на каплях сырости громоздящихся верст столетиями оседающего потолка усталых небес в ссадинах копоти, царапинах дыма об черные зубы труб, которые нагло скалит улица у подкрашенных суриком губ из крыш. К копотным трамваям, светящимся вагонеткам потно-глыбастого труда, к красно-стремительным взрывам рудничного газа, выкряхтанного сердцами в портянках сволочи, рушащих на плечи сутулых от преющей силы блевотину аккуратного космоса в тысячах тонн шрапнели; к суетно-близкому, как дрель дантиста, маховому сознанию необходимости улыбча-то существовать, томительно намазывая на сверлящее сумасшествие бумажного хлеба маргаринное масло электрического света.
Как известно, не ворует лишь его величество, потому как у себя самого воровать - дураков нет.
Картины разрушений и огромного народного горя непреходящей болью отзывались в ее сердце. Павличенко думала о мести. Те, кто вероломно покусился на мирную жизнь ее родной страны, должны понести суровое наказание, и она их накажет. После первого боя Люда поняла, что сможет это сделать. В уме она прикидывала свой счет: сто, двести, триста вражеских солдат и офицеров. Они останутся лежать здесь, в сухой и рыхлой степной земле, которую мечтали захватить…
"Перешагни, перескочи, Перелети, пере- что хочешь - Но вырвись: камнем из пращи, Звездой, сорвавшейся в ночи... Сам затерял - теперь ищи..." (В.Ф. Ходасевич)
Господь помогает лишь тем, кто не опускает руки. Надо думать самой, решать самой и действовать самой.
Я убрала готовую «улитку» под полотенце.
– А если не выйдет? – спросила сестра, забирая у меня скалку.
– Значит, не выйдет. Но если ничего не делать, не выйдет точно.
Иногда случается так, что те люди, которые воздвигают самые высокие барьеры между собой и миром, обладают наиболее нежными сердцами.
— Принесите коньяк. Тот самый, для особых случаев! — приказала она лакею. Рудольф усмехнулся:
— Раньше вы говорили, что не стоит тратить на меня столь драгоценный напиток!
— Раньше, мой мальчик, вы не были императором! — отрезала хозяйка дома. Он расхохотался:
— Еще чуть— чуть, и я решу, что быть венценосной особой не так уж и плохо!
— Должен же был кто— то подсластить пилюлю! — баронесса подмигнула
Если хочешь спрятать что-то нужное – положи на видное место и назови "фигня".
Почему-то считается, что частные сыщики терпеть не могут дел о супружеской неверности и занимаются ими скрепя сердце, исключительно чтобы не подохнуть с голоду. Чушь собачья! Если хотите знать, возможность влезть в чужую жизнь - это одна из самых привлекательных сторон работы детектива.
– Гонцов, приносящих дурные вести, не любит никто, – покачала головой Вика. – Давай хоть я с тобой схожу!
Эгоист, человек, живущий рассудком, весьма мало поступаясь своим «я», сам требует очень многого.
Как только ты приступаешь к книге, все остальные оказываются на другом конце галактики. Никогда я не писал для своих жен, для матери, для отца. Знаешь, почему авторы пишут, что посвящают книги своим близким? Потому что в конце концов масштабы собственного эгоизма начинают их пугать.
Однажды почувствовав свободу, ты от неё уже не откажешься.
Принцесса решила поступиться своим мнением о соусе ради удовольствия слышать, как Англию называют «ее страной». Разве это не подтверждение ее собственных чувств, что страна если не по закону, то на каком-то более глубоком уровне принадлежит ее семье?