Родители! У них такая власть над нами. Они способны создать нас, способны помочь и способы сломать.
«Теперь единственный способ спасти брата — это проглотить горький укус предательства и умолять Каллахана о помощи»
— Я сплю? – прошептала ЭмиОн задумчиво склонил голову набок:— А что, похоже?Его голос, такой родной и желанный, причинял физическую боль. По щекам Эми скатились две слезинки.— Да, – хрипло выдохнула она.Он помолчал.— Хороший сон?— Да, – слово вышло всхлипом. Его лицо было таким же, как она помнила. Каждая черта, каждая линия. – Лучший сон в моей жизни.Кицунэ склонился над Эми и заглянул в самую душу.— А если это не сон?— Тогда я могу умереть от счастья.— Ох. Ну, тогда пусть будет сон, – уголок его рта приподнялся. – Но тебе не обязательно просыпаться, если не хочешь.
Удивительно, сколько всякой бесполезной личной информации умудряются вываливать о себе девушки без всякого запроса.
И сейчас я счастлив... Так счастлив, что даже не опьянел... Счастье - это ведь совсем трезвое состояние...
За все хорошее в этой жизни нужно платить. У любви же самая высокая цена.
Война – дело сложное, тут черно-белые определения, столь удобные для историков, не годятся. Даже мальчишкой я понимал: добродетель и злодейство зачастую можно различить, лишь находясь от них на большом расстоянии.
– Так вот, у тебя вроде и голова соображает неплохо, и научная степень есть, и гранты получаешь, а вот как мужик ты немного тормоз.
Не нуждается в тебе твоя Франция!
Кто сказал: «В сорок пять баба ягодка опять»?... Никакая ты ни ягодка, если нет своей семьи: мужа и детей. Хотя без мужа и обойтись можно, но ребёнок должен быть. А, когда ты мама, ягодкой будешь в любом случае.
сон — это производная подсознания. Именно там, в подсознании, скапливаются страхи и проблемы, думать о которых человек отказывается. Когда уровень тревоги достигает пика, когда подсознание становится неспособно удерживать дурные мысли, приходят сны. Бредовые, но очень реалистичные…
Как же мы слепы, когда влюблены.
Чтобы не плакать, когда я остаюсь в палате одна – я пою казачьи песни, тихонько, чтобы не позвали психиатра. Спать я не могу. Мне плохо, больно, страшно, горит свет, и все вокруг пикает; когда я проваливаюсь в сон – у меня какие-то неприятные глюки, и я снова открываю глаза, чтобы контролировать действительность (я снова и снова думаю о тысячах людей по всей стране, которые проводят в реанимации не два дня в отдельном боксе, как я, а недели и месяцы без возможности повидать близких, особенно сейчас, в ковид).
Фотопортрет представляет собой закрытое силовое поле. На нем пересекаются, противостоят и деформируют друг друга четыре вида воображаемого. Находясь перед объективом, я одновременно являюсь тем, кем себя считаю, тем, кем я хотел бы, чтобы меня считали, тем, кем меня считает фотограф, и тем, кем он пользуется, чтобы проявить свое искусство. Странное, иначе говоря, действо: я непрестанно имитирую самого себя, и в силу этого каждый раз, когда я фотографируюсь (позволяю себя сфотографировать), меня неизменно посещает ощущение неаутентичности, временами даже поддельности, какое бывает при некоторых кошмарах.
- Вы! - процедил норриец. - Опять! А когда наше трио дружно, но молчаливо высказало недоумение, пояснил самым ядовитым тоном: - Ещё не заметили закономерности? Как только вы трое собираетесь вместе, обязательно что-нибудь случается. То в дыру какую-нибудь провалитесь... То на убийство кого-нибудь спровоцируете.
Послать вовремя — это тактика, послать туда, куда надо — уже стратегия, а вовремя послать куда надо того, кого надо, это талант.
А ведь он мужик не глупый, не смотри, что он дурак!
Если однажды Вы заходите уйти… просто сделайте это. И не обязательно что-то объяснять…
За плечами обычно носил холщовый мешок, а в нем могло быть что угодно – и сухари, пожертвованные какой-то бабкой, и миллион рублей. И то и другое в глазах отца казначея являло собой чрезвычайную ценность, поскольку было послано в обитель Господом Богом.
He’d meant to forgive his brother, maybe even imagined he had. He’d also meant to learn to trust him, but instead merely fell into the habit of waiting for him to fuck up again.
Что такое охота, если не стремление одной души найти другую душу и полностью подчинить своей власти через смерть?
Сто раз сразиться и сто раз победить – это не лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь.
Поэтому самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войска. Поэтому тот, кто умеет вести войну, покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не осаждая; сокрушает чужое государство, не держа свое войско долго.
Когда боишься кого, ты его ненавидишь и всё думаешь про него и никак не выбросишь из головы. И даже уж поверишь, что он - ничего, а потом как посмотришь на него - и вроде астмы, аж дышать трудно.
Это так неверно — ждать любви. Просто скажи, что любишь. Жестом. Движением. Взглядом. Поцелуем. И утони в том, в чем тонет человек любящий в ответ, когда он готов на все… это до боли и слез, это до понимания, что сакральное это любить… не ждать любви, а именно любить и все остальное так неважно и ненужно. И хочется застыть, умереть и возродиться и снова застыть в моменте, когда твой любимый мужчина, обнимая тебя тесно, говорит не о любви, о которой так предельно ясно обоим, он в сорванном шепоте признает одно из важнейшего в его жизни:
— Я дышу тобой…
В этом не было ни романтики, ни сентиментальности. В этом прежде всего была жизненная необходимость. Человека, живущего твоим существованием. Это что-то большее чем просто любовь…
— Что ты, разве можно… Но ведь у тебя вполне может быть… определенное отношение к королевской семье…
— Вы хотите сказать, что я знаю, какие они есть на самом деле?