"–Желания превращают нас в идиотов.Но ты и так это знал ,неправда ли.?"
твердость духа, ум, достоинство наследуются от матери, она сама несет их в себе и передаст сыну, кто бы ни был муж!
Надежда - это как грязь в ране. Вовремя не вычистишь - потом придется резать.
...работа оказалась не такой уж плохой женой. По крайней мере у нее никогда не болела голова, чтобы меня отыметь.
Единственное, по чему мы тоскуем при нашей жизни, что заставляет нас вздыхать и стонать, и испытывать сладкое головокружение, - это воспоминание о нкоем утерянном блаженстве, которое, быть может, было испытано еще в материнском чреве и может быть обретено вновь (хоть нам и не по нутру это признавать) только в смерти. Однако кому охота умирать?
о столь двусмысленном создании, как человек, едва ли можно говорить недвусмысленно
Мы отказываемся от вечеринок; бросаем наши семьи ради одинокой жизни в Канаде; мы пишем книги, не способные изменить мир, несмотря на наш дар и непрекращающиеся усилия, несмотря на наши самые смелые ожидания. Мы живем свою жизнь, делаем то, что делаем, а потом спим – все довольно просто на самом деле. Одни прыгают из окна, или топятся, или принимают снотворное; другие – такое бывает несколько чаще – гибнут в результате несчастных случаев; и, наконец, большинство, подавляющее большинство из нас медленно пожирается какой-нибудь болезнью или – если очень повезет – самим временем. А в качестве утешения нам дается час там, час тут, когда, вопреки всем обстоятельствам и недобрым предчувствиям, наша жизнь раскрывается и дарит нам все, о чем мы мечтали, но каждый, кроме разве что маленьких детей (а может быть, и они не исключение), знает, что за этими часами обязательно придут другие, гораздо более горькие и суровые. И тем не менее мы любим этот город, это утро; мы – постоянно – надеемся на лучшее
Никогда ничего никто не говорит, потому что все постоянно только болтают.
..Однако приятно, сидя на кухне, размышлять о геополитической стратегии, вершить судьбы мира, прекрасно зная, что назавтра тебя не призовут к ответу ни газетчики, ни избиратели, ни друзья, ни история в целом. Когда не опасаешься последствий, можно позволить себе и чуть-чуть заблуждаться.
– Ты говорила, работаешь тут? И как оно?
Уля споткнулась о пару заготовленных слов: чуть не начала вываливать наружу одну из тех историй, что нередко рассказывала, знакомясь с новыми людьми. Не во всех компаниях, конечно, но достаточно часто. В таких историях было все: ошибки, над которыми можно посмеяться, резкие повороты сюжета и, главное, юмор. Уля конструировала их из осколков своих и чужих воспоминаний, потому что собственная жизнь казалась ей скучной.
По-видимому, между поэзией и прозой существуют и еще кое-какие различия. В стихах действие может протекать везде и нигде: совершенно не важно, где живут одинокие жены ловцов - в Калкбае, Португалии или Мэне. А вот проза, похоже, настоятельно требует четко обозначенной обстановки.
Нам, людям, установить близость помогает разум. Это мощнейший источник сексуальности, и, в отличие от полового челна, он не воспринимается как субститут человеческой личности — он и есть человеческая личность.
На человека, которого по виду никак нельзя назвать слабым или болезненным, нравственное страдание подчас действует необычайно сильно. Оно зловредней телесного нездоровья, потому что не облегчается ни морфием, ни спинномозговой блокадой, ни радикальной хирургией. Если уж попался, жди, когда оно тебя прикончит, — раньше не высвободишься. Грубая реальность такого страдания не сравнима ни с чем.
– Всегда первыми жертвами становятся невинные, – произнес он. – Так было много веков назад, так происходит и сейчас.
А что я, простите? – начал юлить еврей.– Еще спрашиваешь? – сделал строгое лицо титулярный советник. – Мало того, что вы Христа распяли, так еще и рушите всю государственную машину! Государь очень рассержен. Никогда еще я не видел его в таком дурном расположении духа. И велел он мне…Сыщик сделал глубокомысленную паузу. Лотерейчик сидел не дыша. Алексей смерил его свирепым взглядом и продолжил:– …велел он мне стереть всех вас в порошок. Иди, говорит, Лыков, и сделай из них муку для калачей. За ту диверсию, которую эти подлые люди устроили России, приходящей в себя после ужасов войны. Заслужили, говорит, каторгу. Пусть плывут на Сахалин, даю тебе право конопатить их без пощады.
«Сколько ни бойся, сколько ни осторожничай - ты всегда рискуешь оказаться следующей. Тем более здесь. Здесь ты всегда можешь оказаться следующей.»
– Мы теперь не в Миссури, мой юный друг. Мы в Канзасе. Такой плоской унылой пустыни ты еще в жизни не видел. Когда в тысяча пятьсот сороковом году Коронадо пришел сюда искать золото индейцев, у него половина людей сошли от тоски с ума. Здесь не поймешь, где находишься. Здесь ни гор, ни деревьев, ни даже ям на дороге. Канзасская степь ровная, чистая, как смерть, и когда ты пообживешься, то и сам поймешь: сбежать отсюда можно только вверх, только в небо, оно здесь тебе одно и друг, и помощник.
Главная проблема семьи ... заключается в том, что,...два человека, каждый из которых жил сам по себе,.. должны теперь засыпать и просыпаться вместе и вместе шагать ...в одном направлении,.. потому, что у них теперь нет выбора...
Говорю же – надо! Я не просто так с потолка взяла эту прихоть! Это жизненная необходимость! Если хочешь – наука манипулирования среднестатистическим обывателем, у которого ограничен круг мышления и интересов! Пойми их суть изнутри, узнай, что ими движет, и они все твои! С потрохами! Неужели так сложно понять?!
Нельзя же всю жизнь думать только о том, что могло бы быть. Пора понять, что жизнь у тебя не хуже, чем у других, а может, и лучше, и сказать спасибо.
Знание и мудрость приходят к нам тогда, когда они уже не нужны.
В других комнатах выставлены медицинские инструменты XVIII и XIX веков — тяжелые металлические реликвии с заостренными краями, клизмы такого размера, что даже я прихожу в недоумение. Медицина в те времена, должно быть, была делом дерзким, безнадежным, кровавым; это теперь все пилюли да бюрократия. Или просто прошлое всегда колоритнее настоящего?
Молчание было одним из способов продолжить спор.
Никогда не стоит жаловаться на неприятности, всегда найдется тот, кому хуже, чем тебе...
Как-то одна лыжа выскользнула у меня из рук и задела по лицу мальчика, который ставил лыжи рядом со мной, и тот в порыве опьяняющей ярости, схватил лыжную палку и, ударив меня наконечником по лицу, распорол верхнюю губу. <...> По плохо выясненным причинам, этот шрам, кажется, имеет для меня исключительную важность: он стал личной меткой, отличительным знаком. <...> Именно из-за этого шрама, всем картинам, собранным в Лувре, а точнее в так называемом "зале семи мастеров", я предпочитаю работу кисти Антонелло де Мессине "Портрет неизвестного мужчины" ("Кондотьер"), который стал центральной фигурой моего первого более или менее завершенного романа: сначала он назывался "Гаспар не мёртв", затем "Кондотьер"; в конечном варианте его герой, Гаспар Винклер - гениальный фальсификатор, которому никак не удается подделать картину Антонио де Мессине и который по причине этой неудачи вынужден убить своего заказчика. Кондотьер и его шрам сыграли важную роль и в романе "Человек, который спит", и даже в фильме, который в 1973 году я снял по этому роману вместе с Бернаром Кейзанном и в котором у единственного актера Жака Списсёра шрам на верхней губе почти в точности напоминал мой: это случайное совпадение стало для меня, втайне от окружающих, определяющим фактором.