"Когда сердце борется с рассудком, рассудок редко бывает победителем."
Степка, давай мы это… встречаться будем!
У меня от таких перспектив чуть сердечного приступа не произошло. Потому как это ж явно наши бабушки сватовство устроили. Теть Зина видать решила, что кровиночек пристроить пора, и Петрухе своему домашний террор устроила.
— Чего, — говорю, — обещала больше пирожки не печь?
— Угу, — подтвердил Петро, — ни с мясом, ни с грибами, пока не приведу к ней приличную девушку. А где я ей приличную найду? Во всем районе только ты и осталась, Степ.
Ну, я не то, чтобы приличная, я просто… ботан. Первый, он же последний парень продержался три дня, после чего меня попросту бросили. А чему удивляться — излишне полная, вследствие любви к шоколаду чуток прыщавая, ну и от моды я как-то далека. Хотя, если быть откровенной — чего еще можно ждать от девицы с именем Степанида Жабкина. И если имя еще ничего, то каково это пережить школьные годы, если на каждом уроке звучит 'Жабкина, к доске!'.
Если хочешь нормально питаться - дружи с поваром. ... Обласканный похвалами повар, возможно, не станет угощать тебя сливочными пирожными. Но и в тарелку не плюнет.
Время от времени следует говорить глупости, это способствует созданию тёплой дружеской атмосферы.
— Ну, Лена! Три тополя на Плющихе — это же в Москве, — поморщилась тетушка.
Как настоящая петербурженка, она считает, что Белокаменная по всем параметрам и в подметки не годится Северной Пальмире, потому не заслуживает лишнего упоминания.
— Ладно, как три сосули над парадной. — Я не затруднилась подобрать аутентичное сравнение.
Тетушка довольно кивнула:
— Так-то лучше.
Я пытаюсь родиться заново, но только так, чтобы получилось лучше.
Как мальчики могут быть такими глупыми, а папа, который сам когда-то был мальчиком, таким чудесным?
Люди делают то, для чего рождены. Один лечит, другой калечит — кому что на роду написано.
- Что ты ищешь на рынке, Сапожников? - спросил Глеб.
- Я ищу редиску моего детства, Глеб, - ответил Сапожников. - Чтобы она щипала язык. А я вижу только водянистую редиску, жалобную на вкус.
- Эх, Сапожников, - сказал Глеб, - эту редиску, которую ты ищешь, можно отыскать только вместе с самим детством. Она там и осталась, Сапожников. Вместе с клубникой, от которой кружится голова. И черникой, которую покупали ведрами.
Ведь все мы уже хорошо знаем, неприятности случаются непременно внезапно. Ни одна неприятность не оповещает о себе заранее, мол, тогда-то и тогда-то самураи перейдут границу у реки, тромб оторвётся и полетит, сука, в лёгкие, или здоровенная сосуля вдруг сорвётся с крыши и жахнет по башке. Нет! Неприятность подкрадывается тихонечко и шарахает исподтишка со всей своей дурацкой мочи.
Боятся – значит уважают. Ты людей не любить тебя заставляй и не восхищаться. Нееет. Все это ерунда. Бояться они должны. Так, чтоб поджилки дрожали и во рту сохло. Тогда и уважение появится.
Р-родственнички отмороженные… ни разу в жизни не видел, а уже должен, как ЧП-шник государству…
Зачем бороться, если я и так счастлива? Счастлива, пусть даже легкие пылают от нехватки кислорода, а ноги свела судорога. Надо же, я почти забыла, на что похоже настоящее счастье.
— Сейчас расскажу. В Италии, как полюбят кого, сразу и признаются, а еще ночью споют, чтоб любимая точно знала.— Вот дураки, спать мешают. А Италия, она где? Сразу за Смоленском или дальше?— Дальше, сразу за Францией.— Хранцию знаю. Сюда сами хранцузы приходили, но я маленькой была, не помню.— А еще в Италии мне цыганка гадала. «Любовь к рыженькой, — сказала, — тебя жизни лишит или сильно ранит».— Ах, вот, куда цыгане укатили! За Хранцию, стало быть. А по весне туточки проезжали. За вашей Италией дальше что есть?— Ничего! Только море.— Значить, цыгане вскорости возвращаться будут. Я все понять не могла — они то туда, то сюда. Теперь поняла — дойдут до моря и обратно.
Психологи – токсичные люди: после них я обнаруживаю в себе недостатки, о которых раньше и не подозревала.
– Волнуешься? – Мар появился за плечом..
– Волнуюсь. Все же… не каждый день тебя будут убивать.
– Не переживай, это только в первый раз страшно. Потом как-то привыкаешь даже… – Как-то не хочется мне к такому привыкать.
Весь день часы ползли, словно слизни по колючей проволоке.
они осуждают лихву и незаконные барыши с тем, чтобы им поручили взыскать их, а они могли бы сделать себе более широкие рясы… И когда их порицают за эти дела, как и за многие другие грязные, они отвечают: "Поступайте так, как мы говорим, а не так, как делаем"… Пусть же и они сперва делают, а уже затем поучают других
— Пожалуйста… — взмолилась я. — Если в тебе есть хоть капля светлых чувств ко мне… Если я и вправду тебе дорога, освободи меня от этой муки…
— Я не хочу, чтобы ты забывала.
— Хоть раз в жизни подумай не только о том, чего хочешь ты! — голос сам собой сорвался на отчаянный крик.
Алекс снова обнял меня. Крепко-крепко. Словно кто-то вот должен был отобрать меня, и он из последних сил пытался удержать.
— Хорошо, — глухо прошептал он. — Если ты так хочешь избавиться от воспоминаний последних дней, я тебе помогу. Но, драгоценная моя, неужели ты не понимаешь, что ты теперь ничего с этим не сделаешь. Ты любишь меня. Сама по себе. Безо всякой магии, внушения или принуждения — любишь со всей искренностью. Разве ты когда-либо была такой счастливой как со мной? Хотя бы раз в жизни?.. Я понимаю, тебе сейчас слишком сложно всё это принять. Я дам тебе время. И сам лишать тебя воспоминаний я не буду. Научить научу, там не сложно, справишься. Но я всё же надеюсь, что ты не станешь этого делать.
Эта девочка росла без примера для подражания. Ее мать хотела всего и сразу, чего жизнь не могла дать, и потому девочка узнавала о поведении мужчин из окружения. Когда она выросла, то быстро уяснила правила игры и сделалась настоящим гроссмейстером.
У каждого из нас есть прошлое... Оно не повод для гордости или сожалений, оно просто есть
... у меня получается не как надо, а упс, как интересно получилось.
Подход к жизни у неё такой: либо смейся, либо убейся
Это среди исполнителей дураки встречаются. А на высших постах их не бывает. Их съедают.
Всё, что касается её, как оказалось годами оседало где-то под рёбрами. Там, в обход всех моих запретов и не желания принимать действительность, обосновалась целая библиотека имени Мирославы Мечниковой. Стеллажи с её смехом, полки с её дурацкими обидами и архив того, как она на меня смотрела.