Подобно жертвователю, что приносит дары для духов, мы всякий раз кладем на алтарь чужие истории.
Чужую боль. Чужой страх. Смерть.
У Санта-Клауса лучше просить пару тапочек, чем мир во всем мире. Их, по крайней мере, можно получить.
Мы оба прекрасно знали, что жизнь вообще полна горечи и разочарований, так стоит ли тратиться на такси и ресторан, чтобы ещё раз в этом убедиться?
«Безразличие не предполагает отсутствия вежливости.»
– Не всякая правда является истиной.
Мужики, особенно любой властью облеченные обидчивостью же страдают повышенной, а тут вроде как я усомнюсь в его могуществе.
Клятва, данная под принуждением, мало чем отличается от пустых обещаний.
– Милочка, спустись на землю уже со своих облаков! Ты хоть до конца жизни девственницей ходить можешь, а нормальному мужику, светлому или темному, нужна разрядка!
Ты ничего не понимаешь. Шестикрылый Серафим, дуралей, пролетариату не нужен. Ему нужна шестистволка... Защищаца!
Я бы хотел тебе объяснить....
- Не стоит, - я махнула рукой.- Какова бы ни была причина, по которой ты так просто отпустил меня, это не важно. Важно то, что ты в принципе согласился отпустить. И теперь я тоже свободна от каких - либо обязательств. Хотя у нас их и не было, да, Стэр? Ладно. Вообще-то я пришла уточнить, когда могу отправиться домой? Меня не очень привлекает мысль сидеть в вашем дворце, к тому же, у меня достаточно других обязанностей - мне-то нужно зарабатывать, я же не принцесса, - добавила я немного яду в последнюю фразу.
Это я неравнодушна к тебе, особенно после душа. Ты пахнешь лесом, холодным туманом и ожиданием… Теперь я понимаю, как Серый волк заманил в свои сети Красную Шапочку. Сказки врут, волк не был страшным. Он был таким же сильным и красивым, как ты…
Беда следует за мной с тех самых пор, как я согласилась на эту поездку.
Так и сидели они — друг против друга, чужие так сильно, как умеют быть лишь единые по крови.
Эйнштейн своей теорией относительности обеспечил научное доказательство философских представлений о времени, восходящих еще к Спинозе, Блаженному Августину и даже Пармениду и получивших название «этернализм». Согласно этим представлениям, время относится к царству видимого, а не реального. Объективно взглянуть на Вселенную можно лишь с точки зрения Бога: sub specie aeternitatis.
Нельзя бить человека, который не только не может тебе ответить, но даже не имеет права поднять руку к лицу, чтобы защититься от удара. Не смеет даже отклонить головы. Это стыдно!
Это ящерица, когда ее прищемишь, хвост сбрасывает, а человек… он на всю жизнь один. И совесть у него одна, запасной не полагается.
Морду перекосило. Мэр полез в карман халата, извлек знакомый мне пузырек, на котором еще вчера было написано «Сильнодействующее слабительное», а ныне красовалось «Огненная страсть», и взревел:
— Ваше?!
Брезгливо взяв пузырек двумя пальцами, осмотрела и вернула со словами:
— Нет, я таким не пользуюсь, предпочитаю естественные отношения.
– А чего это вы мне тыкаете? – удивилась я.
– Обращение на «вы» всегда несет определенный подтекст, намекая на возраст женщины.
– Это кто сказал, Энгельс?
– Почему Энгельс? – удивился красавец-заступник.
– Сама не знаю. Кстати, мой возраст еще лет десять как минимум реагировать на подтексты и не подумает, так что смело можете говорить мне «вы».
В жизни каждого бывают моменты, когда молчание – величайшая глупость, малышка.
Белая леди Годива, Я избавляюсь от лишнего.
– Он хулиган и вор, – резко сказала Фрэнсис. – Но кто его таким сделал? Все мы. Война. Нищета. Сами газеты. Он вырос в обществе, где убийство человека – повод для гордости. Так можно ли его винить? Еще совсем недавно мы раздавали медали за человекоубийство.
Все мы оставили небо, желая присутствовать сами В брани...
Будь готовым к тому, чтобы быть готовым к тому, чтобы быть готовым.
«Всем известно, что кошки — существа крайне избирательные в своих симпатиях. Если им не нравится хозяин, они отправляются на поиски другого. Кошки все время так делают. Уходят и выбирают нового человека, который будет о них заботиться. Боб заметно добавлял мне очков в глазах окружающих. Делал чем-то большим, нежели обычным бродягой. Возвращал мне человеческий облик, который я практически утратил. В каком-то смысле возвращал мою личность. Я был никем, а теперь снова становился человеком.
Петенька, правда отличался тем, что разводил на своем тощем, извилистом теле различные колонии грибков, лишаев и прыщей, а потом соскабливал их - и ел. Даже варил суп из них. И питался таким образом больше за счет себя. Иную пищу он почти не признавал. Недаром он был так худ, но жизнь все-таки держалась за себя в этой длинной, с прыщеватым лицом, фигуре.