Самое большое падение человечества — ожидание.
Предусмотрительный принц Асака приказал перебить всех, кто проживал в домах рядом с местом проведения парада победы, — просто ради предосторожности.
Знать, когда умрёшь, это великая вещь. Можно создать из своего последнего дня произведение искусства.
Путешественники, не знавшие дореволюционной России, впадают в грубую ошибку, объясняя социальную задушевность русских новым государственным и общественным строем. То, что их восхищает, есть не коммунистическое, а русское в советском государстве. Это не благодаря большевизму, а вопреки ему. Большевизм именно разрушает эту русскую естественность, превращая всю жизнь в театр.
В подарок жене он привез шелковую тунику, которую стеснительная Элен так ни разу и не надела. Возьмешь ее в руки — и кажется, держишь в руках воздух.
— Что одним срочно — нам, шорным, тьфу! Спешат и суетятся те, кто тишины боится, голос свой услышать боится, смерти боится или у кого совесть нечиста. Твоя-то как? Чистая?
Когда наши любимые умирают, мы должны жить за них. Смотреть на вещи как бы их глазами. Вспоминать, как они обычно что-то говорили, и самому говорить теми же словами. Нужно быть благодарным, что можешь делать то, чего не могут они, и чувствовать, как это печально.
Тогда случилась зрелая, сиречь барочная фаза отношений Л.А. с рок-н-роллом, наметенная на, по оценкам Зойда, с его серферским глазомером, двадцатилетний цикл - еще в двадцатых это было кино, в сороковых радио, теперь в шестидесятых пластинки. На один слабоумный сезон город утратил слух, и контракты заключались с такими талантами, что в иные времена оставались бы скитаться в пустыне, а играть лишь в туалетах тех оазисов, что найдут.
Только очень сильные темные могут позволить себе двух любовниц, так как всегда должны сначала подумать о последствиях, ибо, если темные леди объединяются, это как минимум пара оторванных конечностей…
– Интервью дадите? – решила не останавливаться я на достигнутом.
– Нет.
Ответ был категоричным и обжалованию не подлежал. Жаль. Но позже я попытаюсь снова.
– Тогда ладно. Хотя, конечно, это будет огромной потерей для истории, – заметила я.
– Надеюсь, она это переживет, – хмыкнул его светлость.
Мужчина скорее уйдет от женщины, которая во всем ему потакает, чем от той, что держит его под каблуком.
Более тридцати лет я был поваром, день за днем я готовил и наконец приготовил то блюдо, каким я стал; я сам был пекарем и тестом, я сам из себя замесил такой хлеб, какой хотел...
...жизнь подпевала искусству, но и искусство подхватывало издаваемые жизнью звуки и на их основе подбирало мелодию (пианист в баре, услужливо подыгрывающий мурлыканью пьянчуги).
... – Неужто втюрился?– Честно? – уточнил Максим после непродолжительного раздумья. – Сам не знаю. Да и я не знаю, как это влюбляться в кого-то.– Симптомы просты: учащенное сердцебиение, когда видишь ее; на запах ее хочется идти и идти, словно ты превращаешься в хищника; бдительно следишь за каждым ее шагом, а когда ее нет рядом, постоянно думаешь о ней; ну и любого готов порвать из-за нее, что ты, собственно, и собираешься сделать, – рассмеялся Кирилл. – Что теперь скажешь, дружище?Все симптомы были налицо, как ни крути. Лукавить Максим не стал.– Значит, я влюбился, – кивнул он. Почему-то смех друга его не заразил. – Но она в меня точно нет.
– Хотела пару блузок присмотреть, – капризно протянула Зоя. – У меня беда. – Беда? Папа? – Что – папа? – Заболел?
Мы пишем книги, потому что наши дети не интересуются нами. Мы обращаемся к анонимному миру, потому что наша жена затыкает уши, когда мы разговариваем с ней.
Третьякова ходила только в юбках, потому что женщина-женщина не может носить брюк. Юбку архитекторша носила как вторичный половой признак, как оружие к бою, как плащ Зорро.
Наше сознание - это именно то живое, а быть может, и священное, что есть в каждом из нас. Все остальное в нас - мертвая механика.
Представьте город, где власть захватили бабушки. Или создали свое поселение с нуля. Но главное – здесь правят бабки. По улицам еле-еле бегают откормленные внуки. Причем приезжают они не только на лето, остаются здесь навсегда и не встают из-за стола, пока все не съедят. Имена детям стали со временем не нужны. Они все откликаются на «внучок». Вокруг снуют ободранные кошки в надежде, что над ними сжалятся и покормят. Но они здесь только для красоты и чтобы внуки с ними игрались. Взрослые здесь – обслуживающий персонал. Они не имеют права голоса, да и по жизни молчат. Работают в магазинах, помогают таскать тяжелые сумки, привозят на машинах в город картошку или то, что потребуется бабкам. Мужья бабок сидят в гаражах, сделанных из старых вагонов поездов, и вечно чинят автомобили.
Матери, они вроде полицейских. Всегда верят худшему.
А еще ее волновали слова сатака о том, что он без нее умрет. Если это правда, то нужно поддерживать организм в надлежащем состоянии, чтобы не помер, а это означает и усиленное питание.
Услышал Алешка, как Шухов вслух Бога похвалил, и обернулся.
- Ведь вот, Иван Денисович, душа-то ваша просится Богу молиться. Почему ж вы ей воли не даете, а?
Покосился Шухов на Алешку. Глаза, как свечки две, теплятся. Вздохнул.
- Потому, Алешка, что молитвы те, как заявления, или не доходят, или "в жалобе отказать".
А ее, Милу, даже за руку при посторонних не брал! Конечно, куда там. Тут обитательница подиума и мечта всех мужчин, а там секретарь финансового директора Людочка
— Мой бедный наивный ребенок, — насмешливо растягивая слова, проговорил Камил. — Каждый раз, когда Федерация в своем идеалистическом вакууме вырабатывает новый закон, на сцене немедленно появляется какой-нибудь ловкач, который будет день и ночь ломать голову, как бы этот закон обойти.
Если все будут нравственны, нам не к чему хранить тайны; кому нужна секретность, коли нет вещей, которые следует держать в секрете?