Всем известно — для каждого отца все лучшее у ребенка от него, а все худшее от тещи.
Любовь должна быть трагедией. Величайшей тайной в мире! Никакие жизненные удобства, расчёты и компромиссы не должны её касаться.
Безразличие - вот, что невероятно раздражает людей и заставляет терять всякий интерес.
В пяти милях к северу отсюда, в месте, называемом Балдойл, находится монастырь. Его уже несколько лет никто не грабил. Мы это исправим, возьмем все, что нужно, и последуем за драккаром.
Они не желали видеть настоящее волшебство, а хотели лишь читать про него в книгах
Я опустилась на колени и уставилась на зверя. Как такое возможно? Как люди могли не знать этого? Как в век видеотелефонов и «фейсбука», когда блоггят даже съеденное на завтрак, в мире существуют люди, способные обращаться в волков и никому об этом не растрепавшие?
Вообще-то у детей лет до десяти лет не бывает своих психологических проблем - только проблемы, идущие из семьи.
Бетховен извлекает мелодии из сокровеннейших глубин своей души, подобно тому как из земных недр добывают минералы, которые вслед за тем необходимо отделить от породы, рассортировать, промыть и измельчить; и в эскизных тетрадях темы сверкают, словно золотые самородки. Мы - в кузнице: пылает горн, слышатся усталые возгласы этого Вулкана, и становится понятным могучее напряжение его воли.
– Некоторое время мы шли молча, а потом Шут негромко сказал: – Фитц, дом – это люди. Не место. Если ты куда-то возвращаешься, а людей уже нет, ты не найдешь там своего дома. – Он положил руку мне на плечо, и я остановился. – Дай мне отдышаться, – попросил Шут, но продолжал говорить: – Это тебе нужно вернуться домой, – серьезно сказал он. – Пока у тебя есть такая возможность. Пока остались люди, которые тебя знают и которые будут рады тебе. Не просто в Баккип. К Молли. И Пейшенс.
– Знаю, я так и собирался сделать. – Я с удивлением посмотрел на него, не понимая, почему у него возникли сомнения.
Теперь пришел его черед удивляться.
– В самом деле?
– Конечно.
– Ты и впрямь это сделаешь? – Он внимательно смотрел мне в глаза. Мне даже показалось, что я увидел тень разочарования, однако он схватил меня за руку и сказал: – Я так рад за тебя, Фитц. Действительно рад. И все же я уловил в твоих словах сомнение. И я боюсь, что ты можешь передумать.
Все дарийские жёны красовались в новых нарядах. Пока я болтала с мерзкой стервой Адрианой, они умудрились купить себе не только платья и косметику, но и совершенно новые туалеты для прогулок. Теперь на разноцветных птичках красовались строгие и лаконичные шляпы, по виду напоминающие мужские. Из декора можно было увидеть лишь пару цветов или блестящие брошки.
- А они эволюционируют, - тихо отметил Ильмир.
- Ага, скоро в человека превратятся.
- В одного большого?
вообще-то кислород – это метаболический яд. Он мощный окислитель. Как фтор, который разъедает стекло. И когда кислород впервые появился – а появился он в качестве отходов жизнедеятельности некоторых растительных клеток примерно три миллиарда лет назад, – жизнь на нашей планете оказалась под угрозой. Эти растительные клетки отравляли среду смертельным ядом. Они выделяли смертоносный газ и способствовали его накоплению. На такой планете, как Венера, меньше одного процента кислорода. На Земле же концентрация кислорода стремительно увеличивалась: пять, десять и, в конце концов, двадцать один процент? Земная атмосфера сплошь состояла из яда! Она была несовместима с жизнью!
Нам просто не повезло: мы существуем в разных странах, и у нас разные жизни. Мы позволили чувствам увлечь себя, не соизмерив их с реальностью.
– Игра занимает меня сильно, – сказал Германн, – но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее.
"Писать - все равно что всаживать себе меч себе в сердце и мучиться не столько от боли, сколько от того, что не можешь всадить его еще глубже - вот на что уходят все силы".
Наступило утро, а вот неприятный осадок от приснившегося остался.
«Я могу дать тебе эти деньги, мышка. Даже больше. Сразу. Сегодня».
Кстати, девочка с отличием закончила магическую школу, факультет демонологии и проклятий. Думаю, вам очень повезло с женой, мало кто может сказать, что делать супругу счастливой – его обязанность!
Мою семью уважают и поддерживают, твою — презирают и проклинают. Нас воспитывали в атмосфере страха и взаимной ненависти. Но это не то, что мы чувствуем друг к другу. Что произойдёт, если мы рискнём при всех взяться за руки?
— Мм… если я правильно подсчитал, то щенки у твоего демона-хранителя родятся примерно через пять месяцев, — флегматично уточнил Творец Жизни.
— А?! - умно отреагировал темный эльф, ловя челюсть. — Но как?…
— Ну тычинки там, пестики…
Парни, мы реально не соображаем? Почему нам нравятся девчонки, которым на нас совершенно наплевать? Инстинкт охотника? Азарт? Или мы просто не умеем выбирать и адекватно мыслить?
О библиотеках и музеях никто не вспоминал; зато о разрушенных кафе и публичных домах скорбели искренне и глубоко
Мы наделяем душой все, даже то, у чего ее заведомо нет. Но может быть, когда-нибудь случится так, что эта странная нелепая привычка вдруг обернется истиной. Я не знаю, как и когда это произойдет. Но мы не позволим вам отобрать у нас этот дар.
Женщины довольно сильно ограничены в возможностях размножения, поэтому автоматически партнер по постели воспринимается на уровень выше, чем те, кто до постели не дотянул. У мужчин же постель далеко не повод проникнуться чувствами к самке — иметь женщин он может столько, сколько пожелает, по пять штук в день при желании. Но если у него просыпается ответственность по отношению к конкретной… условно скажем, самке — все, щелк, зажужжало, включаются инстинкты, и он будет любить и защищать именно эту женщину и именно ее детей. Инстинкты, Картнер.
Перемены – это хорошо. Это нестрашно и, наверное, неизбежно.
Вот она, красавица Радда, улыбается, как царица! Она любит свою волю больше меня, а я её люблю больше своей воли, и решил я Радде поклониться в ноги, так она велела, чтоб все видели, как её красота покорила удалого Лойко Зобара, который до неё играл с девушками, как кречет с утками. А потом она станет моей женой и будет ласкать и целовать меня, так что уже мне песен петь вам не захочется, и воли моей я не пожалею! Так ли, Радда? — Он поднял глаза и сумно посмотрел на неё. Она молча и строго кивнула головой и рукой указала себе на ноги. А мы смотрели и ничего не понимали. Даже уйти куда-то хотелось, лишь бы не видеть, как Лойко Зобар упадет в ноги девке — пусть эта девка и Радда. Стыдно было чего-то, и жалко, и грустно.