Кто из нас волен делать то, что ему по душе? Счастлив тот, кто способен извлекать настоящую радость из всего, что делает!
– Давай уже падай в обморок!
Да я пытаюсь! И без вас знаю, что уже позарез надо!
Есть две категории людей: одни говорят, другие делают.
...единственное, что я умею делать наиболее прилично, это молчать.
— Значит, ты теперь у Коннора на побегушках? — спрашивает он.
— Слушай, — отвечает Хайден, — я как Швейцария: нейтральный, насколько это возможно, и сладкий, как шоколад.
– «Создание Ночи», – проговорил он. – «Богохульство во Плоти». Тебе здесь ничего не угрожает. Если хочешь, можешь даже персик съесть.
Я заявил, что хочу быть полуобразованным. Это даже лучше, если человек ничего не знает, тогда он удивляется всему гораздо больше.
Ну разве не приятно обнаружить, что мы не совсем то, чем кажемся…
«В течение всего ужина он испытывал муки разговора с одним человеком, в то время как страшно хочется говорить с другим.»
Главное ж что? Подобрать правильное название своему подвигу. Желательно – не матерное.
– ...Но зачем говорить детям то, к чему они не готовы?– Затем, Вера, что, если ребенок спрашивает, значит, он готов к ответу. Иначе он спрашивать не будет.
— Надо отсюда выбираться, — сказала она Герлофу.
— А ты можешь вести в такой снегопад?
— Нет, машина застряла в канаве.
— Тогда иди в Олудден. Но береги глаза. Шторм приносит лед, смешанный с песком. Это страшнее игл… И не садись отдыхать, как бы ты ни устала.
— Не буду. Увидимся, — сказала Тильда, завершая разговор.
— Не дыши на меня, не видишь, еле стою!
Знаешь ли, что женщина способна замучить человека жестокостями и насмешками и ни разу угрызения совести не почувствует, потому что про себя каждый раз будет думать, смотря на тебя: «Вот теперь я его измучаю до смерти, да зато потом ему любовью моею наверстаю…»
Мм-м, – глубокомысленно протянула я, делая еще глоток вина и чувствуя, как медленно, но верно ширится и множится моя глубокомысленность.
Некоторые вещи навсегда остаются с тобой независимо от того, хочешь ты этого или нет.
Человеку неуютно в компании совершенство, оно его душит. Он хочет, чтобы даже святые отбрасывали тень.
Генерал не знает ответа. Что ж, секретной службе не раз случалось действовать в условиях недостатка информации. Генерал верит в своих людей. Они не подведут. Быть может, он верит в них больше, чем в Богов.
... предчувствие финальной точки способно опечалить даже того, кто сам полжизни торопился ее поставить.
– Этот мир озадачивает. Дешевый, бесстыдный, он годится только для гамбургеров, чипсов в чашах и «тропических тройничков».
– Ты можешь спеть на концерте в день студента?
– Как? – прохрипела я.
– Так времени до фига. Семнадцатого ноября праздник будет. И на гитаре…
– Не знаю…
– Ну пожалуйста, Настюша, – жалобно просила Лена, невозможно было отказать.
– И почему я крайняя каждый раз? – возмутилась из последних сил.
– Да большую часть группы припрягли, вот и о тебе вспомнили…
– По ходу, кричали хором, что я пою?!
– Не-е-е-ет… – убежденно произнесла Лена, отчего стало понятно, что кричали все хором, сдавая с потрохами.
"К сожалению, русские летописи ранее 9 века почти все утрачены. А ведь славянские города имели богатую историю. Археолог Сергей Трояновский на раскопках в центре Великого Новгорода каждый день находит подтверждения тому, что мы ничего не знаем о своих предках. Эти земли занимала развитая цивилизация, а мы даже не помним имён древних царей."
Достоевский – человек, дерзающий беспредельно сомневаться и в то же время имеющий силу беспредельно верить.
Что Калон преступник, я знал еще там, на улице.
– Вы шутите? – спросил Фламбо.
– Нет, не шучу, – отвечал священник. – Я знал, что он преступник раньше, чем узнал, каково его преступление.
– Как это? – спросил Фламбо.
– Языческих стоиков, – задумчиво сказал отец Браун, – всегда подводит их сила. Раздался грохот, поднялся крик, а жрец Аполлона не замолчал и не обернулся. Я не знал, что случилось; но я понял, что он этого ждал.
Если ей когда-нибудь удастся заснуть, она проснётся в новом кошмаре. И так будет всегда.