Нельзя жить в постоянном сознании своей смертности. Об этом надо забыть, и если такие мысли приходят все-таки, надо их гнать, надо душить их, иначе они могут пустить корни в сознании и разростись, и их ядовитые споры отравят все существование тому, кто поддался. Нельзя думать о том, что и ты умрешь. Иначе можно сойти с ума. Только одно спасает человека от безумия — неизвестность. Жизнь приговоренного к смерти, которого казнят через год и он знает об этом, жизнь смертельно больного, которому врачи сказали, сколько ему еще остается — они отличаются от жизни обычного человека только одним: те точно или приблизительно знают, когда умрут. Обычный же человек пребывает в неведении, и поэтому ему кажется, что он может жить вечно, хотя не исключено, что на следующий день он погибнет в катастрофе. Страшна не сама смерть. Страшно ее ожидание.
Знать, что аудитория отождествляет его с произведением внутренне давно изжитым, в котором он заигрывал с тем, во что уже не верил, - художнику смешно и мучительно.
Дело не в умении заработать, а в умении сберечь...
— С ума сойти, — резюмировала Лорейн, обшаривая глазами роскошное черное золото. — Да вы завидный жених! Понимаю вашу невесту. В это можно влюбиться без памяти и гордости!
— И без чувства самосохранения, видимо, раз уж к этому богатству прилагаюсь я.
…У людей после операции отрешенные лица. Кажется, что человек не видит, не слышит. Он ранен. Надо снова привыкать к жизни. Да, надо привыкать жить заново. Ночью ему становится хуже. Скрипят полы, за окном качается на ветру фонарь. И кажется, что ты один на свете. Кажется, что боль тебя никогда не оставит. Силы не вернутся. Ты никогда не обрадуешься дневному свету. А может, ты его больше никогда и не увидишь. Ночь в больнице длинная, нескончаемая. Тоска подступает к горлу и не дает дышать. Кажется, что из жизни выкачан воздух. Нет прибежища.
Время летит быстро. И чем медленнее живешь, тем быстрее оно летит.
– Скажи мне, друг, за что ты сражаешься?
– За то, за что я и должен, дружище, – ответил полковник Геринельдо Маркес, – за великую партию либералов.
– Счастливый ты, что знаешь. А я вот только теперь разобрался, что сражаюсь из-за своей гордыни.
– Это плохо, – заметил полковник Геринельдо Маркес.
Его беспокойство позабавило полковника Аурелиано Буэндиа.
– Конечно, – сказал он. – Но все же лучше, чем не знать, за что сражаешься. – Он посмотрел товарищу в глаза, улыбнулся и прибавил: – Или сражаться, как ты, за что-то, что ничего ни для кого не значит.
У американцев искусство всегда особая статья, его место — в комнате чудаковатого сына наверху. Остальные принимают его, так сказать, воскресными дозами, кое-кто в смеси с религией.
...восстание блондинки!..
Каждый поворот, которого ты боишься, — лишь пустота, которая прикидывается неодолимой преисподней.
Череп, а после темперамент – два самых неподатливых атрибута человека.
Быть добрым и быть сильным - одно и то же.
Раз проку нет, его не жди, а лучше чай попить иди!
"Смерть всегда возбуждает, каждый раз напоминая, насколько ты жив, насколько уязвим - но до поры, до времени везуч..."
режим держится не на обещаниях, не на апатии, не даже на терроре, а только на застарелой инерции
Время – самый изощрённый вор: оно в конечном счёте прибирает к рукам всё – и ложь, и правду.
проси слов, которие можеш найти.
Если не драться за свою жизнь, несмотря ни на что, выжить будет невозможно… Уцелеют лишь те, кто сумеет подчинить чувства разуму.
Отставать от своих возможностей в выполнении прихотей — привычка столь же полезная, как идти в ногу с возможностями, когда речь идет о делах.
Его поверхностная начитанность была достаточно велика, чтобы внушать окружающим невеждам почтение к его учёности, а важная осанка и возвышенные рассуждения об авторитете церкви и духовенства поддерживали мнение о его святости.
- О бедная леди! - Да чем же она бедная? - удивилась мать. - Но она же мертвая !
Стив больше не слушает. Его не интересует так называемый разговор за столом. Он говорит с бразильцем. Спрашивает, может ли тот достать ему экстази к вечеру. На что бразилец говорит:
- Эта дрянь сушит спинномозговую жидкость, чувак.
- А не тот ли нынче век, когда всем плевать?
"Когда Дэвид наклонялся поцеловать Гарриет на прощание и гладил головку Люка, в нем сквозило неистовое собственничество, которое Гарриет понимала и ценила, потому что собственностью была не она и не ребенок, но счастье. Его и ее.”
Раньше не было ничего, что произошло теперь. Теперь мы все шагаем по битому стеклу. Пять минут — это целая жизнь.
"Какой же ты безнадежный растяпа, вечно устраиваешь себе какие-то обломы и несчастья..."