Каждый из нас может верить, будто в его личной Фабрике он попал в коридор и судьба его решена и обозначена (сон или кошмар, обычная или странная, хорошая или плохая), но слово, взгляд или ошибка — что угодно — может полностью ее изменить и наш мраморный зал превратить в сточную канаву, наш крысиный лабиринт в золотой путь. Пункт назначения у всех один и тот же, но путешествие — наполовину выбранное, наполовину предопределенное — у каждого разное и изменяется пока мы живем и растем.
— Я отказываюсь «держать хвост пистолетом». От оптимизма меня тошнит. Это извращение. Со времен грехопадения должный удел человека во вселенной — удел страданий.
― Добрый вечер, госпожа графиня, мадмуазель Орлова, ― поприветствовал я дам, склоняясь к их ручкам. ― Рад приветствовать вас.
Мать Ольги смотрела то на меня, то на дочь и с ее губ не сходила довольная улыбка.
«Реакция женщины вполне понятна», ― усмехнулся я про себя.
Но вот бесстрастная маска дочери смущала. Открытое лицо Ольги, на котором обычно отражались все эмоции, заледенело. Что явилось тому причиной?
Сестра Ольги (не помню, как ее зовут) тоже не улыбалась и кидала по сторонам какие-то лихорадочные, возбужденные взгляды.
― Ваше сиятельство, вы позволите нам с дочерью поболтать с глазу на глаз? На деликатные темы? ― обратилась ко мне графиня, что-то шептавшая до этого Ольге.
Бросив взгляд на свою спутницу, я увидел все ту же маску, но отошел. Дальше медлить рядом было неприлично.
Рассматривая в ожидании Ольги гостей, я наткнулся на пронизывающий взгляд графа Орлова. Он смотрел пристально, испытующе. Странное поведение для этого обычно спокойного человека. Тому причиной мой интерес к Ольге, как к женщине, или вообще мой интерес к ее персоне? Но главное ― все идет по плану.
любовь, по крайней мере как она ее понимает, это занятие для людей, решивших во что бы то ни стало победить, это спорт — жесткий, даже жестокий, гораздо более жесткий, чем теннис! Тут нельзя пропускать удары, нельзя задумываться о добросердечии и чистоте помыслов.Maudit soit `a jamais le r^eveur inutile
Qui voulut le premier, dans sa stupidit'e,
s’'eprenant d’un probl^eme insoluble et st'erile
aux choses de l’amour m^eler l’honn^etet'e[10].Так сказал Бодлер, который знал в этом толк. А мы? Честные до глупости, похожие друг на друга как две капли воды (а люди столь сходные не могут сражаться друг с другом, поверь мне!), сможем ли мы стремиться к победе? Желать уничтожить друг друга? Нет, это невозможно. Она полагает, что Господь так сотворил нас, что подобные чувства между нами недопустимы, невозможны.
Невозможно до бесконечности сохранять трагическое настроение. В этом разум подобен фениксу. Это его качество может быть полезным и вредным, оно просто часть воли к жизни, хотя именно оно позволило нам вступать в одну изнурительную войну за другой. Но мы не можем долго оплакивать даже целые океаны пролитого молока — таково необходимое свойство нашего организма.
если что-то и произошло, то не в наших силах повернуть время вспять. Так зачем спешить? Стоит спокойно изучить произошедшее, сделать выводы и принять решение.
Where Utterson was liked, he was liked well.
Пятидесятилетнему мужу трудно долго сердиться на двадцатипятилетнюю жену
Страсть - это много большее, нежели мужская плоть в женском теле. Это лишь завершение.А начинать всегда следует с начала.
— Ой, — еле слышно сказал Том. — Смотрите! Там, наверху!..
Потому что Дерево было увешано множеством тыкв, любого размера и формы, всех цветов и оттенков, от тускло золотистого до ярко оранжевого.
— Тыквенное дерево, — сказал кто то.
— Да нет, — сказал Том.
Ветер пролетел среди высоких ветвей и легонько качнул яркие украшения.
— Праздничное дерево, — сказал Том. — Дерево Всех святых.
Он нашел верное слово.
Прощай, старина. Тебе предстоит отправиться в иной мир. И наверняка в лучший, потому что никакой другой мир не может быть хуже, чем этот.
“Как знать, какие породы людей — то есть расы — существ, не похожих на нас, когда-то жили на этой планете? В прошлом, понимаете? Ведь мы этого не знаем, правда? Откуда известно, что гномы, эльфы и гоблины и все прочие не жили тут на самом деле? Не потому ли о них рассказывают легенды? Они в самом деле существовали когда-то… Ну, как мы можем знать, что их не было?”
Если ты смог заставить слушателей петь и плясать – значит ты выиграл.
Ужасно видеть лагерь, и ни одному человеку в мире не надо знать лагерей. Лагерный опыт — целиком отрицательный, до единой минуты. Человек становится только хуже. И не может быть иначе. В лагере есть много такого, чего не должен видеть человек.
Нет, отбить одним ударом горлышко одной бутылки – фокус красивый, но несложный. Просто надо знать, как ту бутылку держать, в какую точку и под каким углом наносить удар. Но сбить сразу у пяти? Да еще стоящих в ряд? Да так, чтобы они не упали? О, для этого надо обладать уникальным глазомером, молниеносным, можно сказать идеальным ударом, железной рукой и стальным хладнокровием! И бутылками, внизу горлышка которых после нехитрой обработки появляется трещина. Тут самое главное, чтобы те горлышки от сквозняка не отвалились.
- Христос воскресе.
- Знаю, уж неделю как. Надо думать, с тех пор ничего не изменилось.
- Хорошие вести не стареют, - сдержанно отвечал отец Бернард...
Искусство безнравственно лишь тогда, когда им занимаются дилетанты.
Доброе сердце - продукт скоропортящийся. Его надо хранить в холоде.
Наркотики можно употреблять ради подтверждения радости жизни либо чтобы убежать от ее ужасов.
- скольких людей надо убить, чтобы продвинуться на дюйм вперед?
- а скольких убивают, вообще оставаясь на месте?
С возвратом к холостяцкой жизни получаешь, кроме всего прочего, и такое преимущество, как выигрыш во времени. Быстрее ходишь, быстрее добираешься до дому и выпиваешь банку пива, быстрее съедаешь ужин. Секс в режиме самообслуживания тоже заканчивается быстрее. Высвобождается уйма времени — для одиночества.
Марксизм всегда «спасал» свои в высшей степени невероятные гипотезы с помощью веры в утопический конечный рай.
Ты как солнце: светишь тем, кто далеко, и обжигаешь тех, кто осмеливается приблизиться.
За любой комфорт нужно расплачиваться. Положение домашнего животного влечёт за собой положение убойного скота.
Время не притупляет ничего. Ни смерть, ни потерю...