Интересно, где у нас в стране вырабатывают это чёртово пальмовое масло, чтоб им замещать нормальное сливочное? Всю кондитерку невозможно в рот взять. Вот попробуй финское печенье с шоколадом. Совсем другое дело. Ты не знаешь, почему за что наши ни возьмутся, у них постоянно какое-то непотребство получается?
«Отныне жизнь принадлежит тебе, и не будет для тебя ничего невозможного, если ты действительно этого захочешь!»
«Ревновать — значит отказывать другому в доверии. Если совсем не ревнуешь, значит, ты не очень влюблён».
«Никакие года не стирают страниц, исписанных вместе».
«Неужели надо обязательно отдалиться от человека, чтобы осознать, какое место он занимает в твоей жизни?»
«Мы все одиноки, Антуан, — будь то здесь, в Париже, или ещё где‑то. Пытайся сколько угодно убежать от одиночества, переезжай, встречайся с людьми… это ничего не меняет. В конце дня каждый возвращается к себе».
«Те, у кого есть пара, не осознают, как им повезло. Они забыли о вечерах наедине с тарелкой, тоску наступающих уик‑эндов, воскресные дни в ожидании, чтобы хоть кто‑нибудь позвонил. Нас таких миллионы во всех столицах мира. Единственное утешение — что ты не один такой».
«Когда люди видят нас ежедневно, они с каждым разом всё меньше обращают на нас внимание… а через некоторое время и вовсе перестают замечать».
«Впустить кого‑то в свою жизнь — значит разрушить стены, которые ты возвёл для собственной защиты, а не ждать, пока другой эти стены проломит!»
«В семейной жизни, старина, солнце светит не каждый день!»
«Сколько встреч ты упустил за последние три года, потому что твоя любовь одной ногой стояла в сегодняшнем дне, а другой — во вчерашнем?»
«— Что, по‑твоему, мне делать в Лондоне? — Быть счастливым!»
«Она уходила, а Матиасу хотелось, чтобы время остановилось. На этом пустынном тротуаре, сам не зная почему, он уже скучал по ней. Когда он окликнул её, она успела сделать двенадцать шагов — и никогда не признается, что считала каждый шаг».
«— Почему ты улыбаешься? — Просто так, — ответила Валентина. — Я люблю, когда ты улыбаешься, как сейчас, просто так».
«В моей вечности ты пребудешь тем, ради чего я жил на земле».
«Одри убеждала себя, что лучше, наверно, вообще больше никогда не любить. Всё стереть из памяти, забыть обещания, выплюнуть яд со вкусом предательства…»
Чем больше я узнаю о местных методах врачевания, тем сильнее убеждаюсь, что, если пациент хочет жить, медицина бессильна.
— Тебя даже волки есть не станут, — отмахнулась Катя. — Ты их замучаешь своим «Ой, ну может, не надо, или надо, ешьте сначала руку, или нет, ногу, ну я даже не знаю…»
Мужа-то не вырвешь, как зуб, — вон он: и в паспорте, и на диване.
— Ну да, — согласилась Надя. — Муж — это скорее как аппендицит. Сначала тошно, трясет, от боли на стенки лезешь, а потом еще месяц ходишь, согнувшись, и гной по трубке течет прямо из пуза.
— А можно мне отпроситься с занятий на три дня? Мне на свадьбу нужно!
— Колесникова, вы выходите замуж уже четвертый раз за этот семестр.
— Мне не на свою! У меня брат женится!
— Опять?
— Другой брат, двоюродный!
— Пусть ваши родители позвонят на мой рабочий телефон, и мы решим этот вопрос.
Жизнь похожа на лодку без паруса — невозможно предугадать, где эта лодка возьмет нас на борт или к какому берегу мы в конце концов причалим...
Английский Кате вообще не доставлял проблем. Многие студенты, особенно те, кто приехал из отдаленных сел, изначально не могли даже составить простенький рассказ о каникулах. Так что на парах и зачетах они в основном читали вслух тексты из учебника, соревнуясь друг с другом в неправильном произношении и пропуске слов или даже целых предложений.
Семнадцать — нехороший возраст. В эти годы понимаешь, что у тебя есть сердце. В эти годы мыслям начинают мешать чувства.
Не воспринимай жизнь слишком серьезно, а иначе это будет стоить тебе жизни.
В сердце ничего нет. Все у тебя в голове. Любовь, ненависть, мысли, чувства - все это в голове. Сердце - это всего лишь орган перекачивающий кровь к разным частям тела.