Успел даже заполнить электронный журнал, совсем забив на обычный. По мне, так это пустая трата времени и сил человека, который после работы идет домой, чтобы опять работать. Остальные люди что делают? Правильно, отдыхают! А мы продолжаем выполнять свои учительские обязанности, за которые мало того, что не доплачивают, так еще и ругают. Я вот совсем не понимаю – зачем нужно вести сразу два журнала? Неужели нельзя ограничиться только одним? Ввели электронный – все, работаем только с ним. Ведь получается, что мы одну и ту же информацию вносим дважды! Вот зачем?
Но дети… Это же чистые, почти ничем не забитые головы, малыши, не умеющие должным образом врать, искренне радующиеся всему, что только увидят.
Я не собираюсь бежать домой, судорожно выполнять ваши поручения и нестись обратно. Создайте мне рабочие условия – и я с радостью буду все выполнять здесь!
– Могли бы зайти к кому-нибудь и попросить компьютер.
Серьезно? Я не ослышался? Я должен в свое окно ввалиться в класс, где на этот момент будет идти урок, и сесть с серьезным выражением лица за комп и делать свои дела?
– Тогда пойдемте к вам! – вы же понимаете, что я за словом в карман не лезу?
Капитолина Сергеевна Лавроненко точно знала, чего хочет. И как этого достичь. И чего должны хотеть мы, ее ученики. Никто в классе никогда не решался ей возражать. Знали, что бесполезно. У нее на все существовали железные аргументы. Да и убеждать она умела, так что вскоре после разговора с ней ты и сам начинал думать так же.
любая беготня становится бессмысленной, если не знаешь, куда бежать, а останавливаться нельзя.
Алекс-Алекс, зачем ты постоянно говоришь слова, не понимая их значение? «Никогда» у тебя – слишком короткий период времени, и ты вернешься скорее рано, чем поздно, я хорошо это знаю. Как знаю и то, что мы с тобой обречены друг на друга. У тебя будут сотни женщин, у меня – муж, но мы все равно вместе, все равно рядом. Ты не можешь даже умереть раньше меня, и этому есть причина. Ты взял на себя трудное бремя ангела-хранителя, а они живут ровно столько, сколько те, кого они охраняют, и всегда приходят на помощь.
Горе - это когда кто-то умер и ничего вернуть не льзя. Вот это горе. А крылья? Мы рисуем себе сами.
...важен полет, и плевать, если тебя раздавит, ведь ты летал...
Увы, но вы больны не мной, хоть я ужасно болен вами...
Лучше всего судить из личного опыта, а точнее, делать выводы. Судить вообще никого по жизни не надо. Даже себя.
Послушай меня внимательно. Я не лезу в твои дела и редко тебе что-то советую. Потому что собственные ошибки самые вкусные, а чужие совершенно не интересны. Но я так тебе скажу - если человек изначально так себя ведёт и пренебрегает тобой, если в его приоритетах не ты, то он никогда не изменится. Понимаешь? Никогда! Люди не меняются. Они просто взрослеют и умеют прятать свои недостатки.
Да, наверное, он был прав - я никогда его не любила или любила так долго, как могла.
Стыдно за нас взрослых, что не можем мир этот изменить настолько, чтоб в нем детей сирот не было. Ведь это с нами со всеми что-то не так. Мы позволяем, чтоб все это происходило в нашей стране. Содержим их, как бездомных зверей, чтоб еле-еле на еду хватало и на одежду. Комнаты, как тюремные бараки, и отношение соответствующее. Только дети не преступники, и они не виноваты в том, что взрослые их предали или ушли в мир иной.
Представить не могла, что он такой... у меня о нем свое мнение сложилось, и менять его сейчас было невероятно сложно. Иногда, оказывается, очень удобно повесить на кого-то ярлык и испытывать презрение и неприязнь – ведь есть причина, верно? Вот и у меня была причина...
... быть благодарным кому-то — тяжело. Не каждая душа справляется.
Разбитые надежды имеют отвратительное свойство уродовать жизнь.
Королей...может быть много, а страна – одна.
– Наглец! Я просто не хочу потом краснеть перед принцессой Иолантой, рассказывая, где ее жених потерял частичку своей сиятельной хамской морды.
Месть – блюдо, которое подают холодным и с кровью. С кровью этого подонка, разумеется.
Если будете так пить, то любой исход возможен, – потирая ушибленное плечо и ерзая на ушибленном заде, ответила я, на ходу придумывая оправдания. – На вас сидел комар, я просто решила его отогнать.
– Комар весом с аббатису, я понял, – скептически ответил мужчина. – Ох, чую, не зря у меня постоянное ощущение, что вы из меня кровь пьете...
– Так вот, – произнес в это время Кроули. – Вы напоминаете мне это вино, аббатиса. Ощущение, будто умеете принимать любую форму, в которую бы вас не налили. Простая пыльная бутыль – и станете невразрачной, дорогой хрусталь – и засеребритесь притягательным драгоценным светом. Но даже если попробовать напиток на вкус, загадка никуда не исчезает… Просто ли это вино, или отравлено оно ядом.
— Ты себя ведешь, как варвар! — прошипела я, перебирая ногами по скользкому полу.
— Меня повысили до черного властелина, — буркнул он, заходя в темную комнату.
— Я же готовлю на этом столе! Теперь буду капусту шинковать и представлять…
— Держи воображение в узде! — отрезал Этан. — Иначе уволю.
Вкусная еда и дорогу к сердцу открывала, и осмотрительность притупляла. Сытый мужчина разомлевал и забывал напрочь, что раз путь к сердцу открыт, то надо закрыть рот! Чтобы лишнего туда не вкатилось, и ненужного, чего не следовало говорить домоправительнице, не выкатилось.