– А-а-а, – протянула глубокомысленно тоном «мне все ясно, но я ничего не поняла».
Не стоит совать свои пальцы куда попало. В обручальные кольца, например.
Кофе… Горьковатый, обжигающий. Это гораздо большее, чем темная жидкость, которая плещется в чашке. Это мысли и планы,идеи, бодрое утро и готовность принять вызов нового дня. А еще это настроение. Жить. И находить ответы.
"Тяжелый труд даёт легкую голову."
Есть моменты, которые должны остаться в прошлом, какими бы привлекательными они ни были. Мое небольшое приключение тем и привлекло, что не могло иметь ни последствий, ни продолжений. Почти как сон. Волнующий и нереальный, с легким флером безумства. И, как всегда бывает со снами, лишь поначалу воспоминания свежи и ярки. Потом они постепенно тускнеют, а дальше и вовсе развеиваются, оставляя лишь ощущение сладковатой грусти о том, что было когда-то. Или могло быть. Или просто привиделось…
овсе не время является лучшим лекарем от душевных травм, а работа, в чем я могла убедиться на личном опыте. И то, не лекарством, а анестетиком.
– Какое редкое сочетание в мужчине в наше время: порядочный, красивый и холостой
Я не ворчу, я работаю голосом разума.
«Такая умная голова, она вам на плечах не жмёт?»
Намеки должны быть прямыми, как рельсы,и толщиной с бревно.
Нужно жить дальше, прекратив оглядываться назад и вечно бояться последствий.
У меня есть семейная черта – несгибаемость! Она, правда, обычно в нашем роду проявляется исключительно в комплекте с радикулитом.
Кроткую добродетель моей cтатс-дамы можно былo использовать вместо тарана – ворота неприступных крепостей выносить. Или мозги. В зависимости от ситуации.
И по этому взгляду я поняла: характерами мы со статс-дамой сойдемся. Но на дуэли.
С детства его учили сглаживать углы: если можно было обойтись без скандала, даже под выдуманной причиной, он избегал неприятностей.
Иногда не так страшен путь, как пункт назначения.
– Правда относительна в глазах смотрящего.
Краткость не только сестра таланта, но и мать сердечного приступа.
Она взглянула на изразцы, выстроенные в ряд на подоконнике. В подступающем из-за окна тумане детали сглаживались, уходили на второй план. А на первом оказывались движения детских рук и ног, схематичные, они складывались в буквы. О, ее играющие человечки! Разгадка была настолько близка, что казалось странным, как она не додумалась до этого с самого начала. Машу попутали дорогие сердцу каждого фламандского художника детали – в них хотелось копаться, изучать. Поймать тайну их обаяния. Но тайна была не в деталях, а в том, что эти детали формировали вкупе: движущиеся дети на определенном расстоянии превращались в знак, букву. И букв этих было по количеству изразцов – двадцать. Она бы не узнала их, если бы не видела совсем недавно. Эти буквы не были ни латиницей, ни греческим алфавитом. Это был язык, появившийся в XIII веке до нашей эры, язык Ветхого Завета и Каббалы.
Стало так тихo, что я могла поклясться, что слышала, как в мoей голове тараканы передвигали тяжелые мысли, царапая паркет.
Порой смысл твоих слов доходит до меня, как налоги торговцев с черного рынка до казны.
В этом мире нет и не будет никого, кому я важна. Никого, кроме меня самой. Так было, есть и будет. Лишь я одна, та, кому важна эта жалкая жизнь.
Она жила так, как это от нее требовалось, искренне веря, что если будет соответствовать ожиданиям, то непременно сможет добиться если не любви, то уважения. Не родителей, так мужа. Но все ее усилия быть любимой другими обернулись в прах
"Воистину, похоть, подкрепленная каплей надежды со временем делает человека слабым."
— У меня и коромысло есть. Для серьезных разговоров, ну и чтобы неодобрение выразить максимально доходчивым образом.
— А я думал, что для этого скалку используют…
— Нет, ты ж их видел. Скалка у нас — это так, для тонких намеков. А вот сейчас — только коромысло.