— Это невозможно, - прошептала Юна, - понимаешь, я… черт, как бы объяснить то тебе?!
— Словами, - предложила я, - они лучше всего передают информацию.
Каждый год я давала себе обещание купить теплое-претеплое пуховое пальто и теплые сапоги без каблуков, и каждый год наивный оптимизм и вера в то, что ну уж в следующем-то году таких морозов точно не будет, а в этом зима уже почти закончилась, побеждали.
мир на то и мир, что сохраняет за собой право заблуждаться, жить в потёмках, порой бесцельно, дурно, беспутно, то и дело меняя вкусы и пристрастия.
Аннунциата. Ну, что вы скажете, доктор? Как идут его дела?
Доктор. Плохо.
Аннунциата. Ну вот видите, а он говорит, что совершенно здоров.
Доктор. Да, он здоров. Но дела его идут плохо. И пойдут еще хуже, пока он не научится смотреть на мир сквозь пальцы, пока он не махнет на все рукой, пока он не овладеет искусством пожимать плечами.
Русскому человеку нужны цепи, тогда он начинает их рвать. А так он дремлет.
"Мужчинам хорошо известно, что сладкие нотки вкупе с томными взглядами неизбежно влекут за собой проблемы."
Хорошее настроение вернулось мелодией - джазовым ритмом цокающих по коридору каблуков.
Счастья- лучшая наживка, на которую может клюнуть столь доверчивая рыбка, как я
К тому же чем грязнее предыдущий правитель, тем чище новый. Закон политики, знаете ли! Кто бы ни взошел на трон после тирана и деспота — поначалу его все равно будут любить.
Обида - сорняк. Она губит живое, только зародившееся... Зелёное, молодое, хрупкое, что гнётся до самой земли на ветру. И вместо того чтобы дальше цвести нежными цветами, живое гибнет. И ты вместе с ним потихонечку.
То есть выпустить в народ невестку без трусов – легко; благодарить неизвестных духов сексом прямо в храме на скамье – запросто; поливать алтарь моей кровью – без проблем! А вот шепотом пожаловаться, что голая задница скоро достоянием общественности станет, – позор.
Наша сучасна культура заздрощів передбачає , що успадковані багацтва та привелеї інших можуть обурювати чи бути бажаними, але, звичайно, ніяк не поважаються за зумовленість їх перед Богом.
Жестокая это штука, память. Мы не помним, что́ забыли. Что нас заставили забыть. Что пришлось забыть, дабы жизнь наша здесь была хоть отчасти сносна.
Человека не исправишь. Можно привить ему манеры, дать образование, обучить, обтесать — его суть никуда не денется. Блудливого кота можно удержать дома лишь одним путём, но сомневаюсь, что господин Шволле на подобные меры согласится добровольно.
Статус секретаря советника, конечно, очень весом, но полено в руке обманутого мужа ещё весомее.
- Ты чего такая злая? – удивился Долгих. – Я у нас дома вместо собаки, – ответила я. – Гав-гав, зачем пришел?
«Выбирая дорогу, не отступай, — вспомнил он вдруг слова своего отца. — И иди, пока можешь, не предавая цели».
Удивительная штука – человеческое подсознание. В какие игры оно способно играть с рассудком в критических ситуациях?
-Кто тут погряз в пучине сладострастия?-вопросил внезапно вошедший в столовую лорд Риккардо и стремительно прошел к своему месту.-Почему я не в курсе?Я тоже туда хочу!-К-куда? оторопела чопорная правильная дама.-Туда,в гнездо разврата,о котором вы только что говорили.Почему все самое интересное проходит без меня?-сев он строго взглянул на меня-Эрика?В чем дело? Отчего вы не позаботились о том, чтобы я был в самой гуще этого разврата и сладострастия?Подготовьте всё к вечеру, пожалуйста.
– Заткнись, – мрачно приказал магистр. – Мне в любви признаются, а ты все портишь.
Философы и гуманисты говорят нам, что каждая человеческая жизнь – равноценна. Что для мироздания одинаково важен и одинаково ничтожен каждый. И Бетховен, и Пастер, и Королёв не более и не менее ценны, чем китайский крестьянин, что проводит всю жизнь на рисовом поле, шотландский безработный, каждый день надувающийся «Гиннесом» в пабе, и латиноамериканский наркоторговец, продающий на улицах Нью Йорка белую смерть.
И мы даже склонны с этим соглашаться, в душе морщась, но кивая и бормоча про то, что каждый человек – целая Вселенная, и каждая жизнь – бесценна, а каждая смерть – непоправима.
Ровно до тех пор, пока на чашах весов оказываются не абстрактные Авиценна и египетский каменотёс, а два совершенно обычных, незнаменитых человека, но один из которых – твой близкий, родной и любимый.
Вот в этот момент весь гуманизм и вся софистика спадают с нас будто шелуха.
Потому что смерть своего ты простить не можешь, а смерть чужого – запросто. Ну хорошо, не запросто. С некоторым усилием и лёгким дискомфортом.
Так уж устроена жизнь.
Наверное, это несправедливо.
Но в этой жизни даже Бог никому не обещал справедливости.
– Храбрость бывает разной. – Дамблдор по-прежнему улыбался. – Надо быть достаточно отважным, чтобы противостоять врагу. Но не меньше отваги требуется для того, чтобы противостоять друзьям!
Детей я боюсь. Во младенчестве они розовые, обманчиво хрупкие и орут нечленораздельно. А подрастая, орут уже членораздельно, но от этого легче не становится.
Любовь – это когда ничего не стыдно, ничего не страшно.
Понятно, если сейчас закачу глаза — есть опасность увидеть свой распухший мозг.