…Всякий приличный агент знает: лучше один раз подслушать, чем сто — услышать!
- Не будем клясться, - решительно сказала она, -давай так: кто проболтается бабушке, тот говнюк!
<...>
- Ба, а если бы мы поклялись, а потом не сдержали бы своего слова, что бы тогда с нами случилось?
- У вас бы вытекли кишки <...> у вас бы вытекли кишки и всю жизнь мотались между ногами.
- Хорошо, что мы просто говнюки, - шепнула я Мане с облегчением.
Мы, люди, подсознательно верим во всех "сказочных" героев. Но когда в действительности сталкиваемся с чем-то необычным, отказываемся верить в него до последнего.
Если он ожидал увидеть меня зареванной и рвущей на себе волосы, он не по адресу. Ни один мужчина этого не стоит - так всегда любила говорить моя бабушка. А еще она добавляла, что женщины ценны для мужчин до тех пор, пока мужчины не уверены, что их покорили.
Нет ничего предосудительного в том, что человек желает получить что-то такое, отчего на душе станет особенно тепло. Без мечты и замёрзнуть можно.
Колокол предвещает.
Он-то врать не будет, чай, не газета! В той сбрехнут, недорого возьмут, а тут-то все настоящее, от предков, древнее камней на мостовой, древнее самой столицы...
Император возвращается...
— Что-то не так, – озабоченно сказал Тейтум.
— Что? – спросила Зои.
— Обычно ты обращаешься с едой, как с чудом, ниспосланным в твою тарелку Господом Богом. Сейчас ты глотаешь ее так, будто это тяжкий труд. Давай, рассказывай.
– Мы же практически первооткрыватели! Должны хотя бы описать увиденное, собрать образцы!
– Тебе мало плотоядного цветка? – приподнял бровь Крейг.
– Я не вижу зубов у этой елки!
– Ну, может, там иголки ядовитые.
– Ой, да ладно, у меня еще противоядие осталось, – беззаботно отмахнулась я, но Крейг был непреклонен.
– Шаттер, не заставляй меня думать, что ты полная дура.
– Была бы умная, здесь бы не оказалась, – огрызнулась в ответ, и мы пошли дальше по дороге.
Худшая форма тирании, которую знал мир, - тирания слабого над сильным. Это единственная форма тирании, которая ещё держится.
Для практических целей - вроде поддержания тела и духа в состоянии заурядного равновесия, позволяющего не подвергать свою жизнь опасности и не обращаться в обузу для друзей и правительств, я предпочитал латентную разновидность моего соглядатая, в которой страх перед ним проявлялся в лучшем случае как укол невралгии, бедствие бессонницы, битва с неживыми вещами, никогда не скрывавшими, до чего они меня ненавидят (беглая пуговица, снисходящая до того, чтобы ее отыскали, бумажный зажим, вороватый раб, которому мало удерживать вместе два унылых письма, он еще норовит подцепить драгоценный листок из иной стопки бумаг), а в худшем - внезапным спазмом пространства, обращающим, скажем, посещение зубного врача в водевильную вечеринку. Кашу и муть этих приступов я предпочел разноцветью безумия, которое, притворно украсив мое бытие особыми формами вдохновения (духовных восторгов и прочего в этом роде), вполне могло перестать порхать и приплясывать, и обрушившись на меня, искалечило бы или - как знать - уничтожило совершенно.
Беспокойство — это созданные воображением драматические истории и образы, которые мы путаем с реальностью.
– А как же цвет волос, глаз, фигура? Умение поддержать разговор, сварить кофе, приготовить завтрак в постель? – А вы любите разговаривать и завтракать во время секса? – так же фальшиво удивилась я, на что начальник поперхнулся воздухом и закашлялся. – Вы уж определитесь, кто вам нужен: любовница или домработница?
Науке недостает кое-чего очень важного, чем наделяет нас религия – нравственного кодекса. Выживание наиболее приспособленных – научный факт, но это этика жестокости; это образ жизни зверей, а не цивилизованного общества.
Как и других, именно страх привёл ребёнка сюда. Более того, его страх был сильнее, чем у большинства других. И всё равно его дух не был сломлен
Между чертежами, схемами, планами и их реализацией всегда есть определенный зазор; следовательно, всегда будут люди, которым придется вносить необходимые коррективы. Эта роль становится бредовой, когда план очевидно не может сработать. Как если бы домовладелец, обнаружив протечку в крыше, решил бы, что нанимать кровельщика для починки слишком хлопотно, вместо этого подставил бы под нее тазик и нанял на полную ставку человека, чтобы тот периодически выливал воду.
Сдается мне, в создавшихся обстоятельствах Бог все поймет, или Он - не тот Бог, которого я знаю.
— Я сяду рядом с вами, Джорджи.
— Я…
— Или я вытащу вас с вашего места и посажу себе на колени.
— Хью, это нелепо, — запротестовала она. — Вы не можете!
— Никогда не любил это слово. Или вы передадите Кэролайн, что нужно изменить рассадку таким образом, чтобы я сидел рядом, ведь, похоже, сегодня я опаздываю больше обычного… Или же я вас скомпрометирую. — Глаза говорили, что он настроен решительно.
Джорджи аж рот открыла.
— И как только вы собираетесь проделать это в переполненной столовой? — И тотчас залилась краской, увидев дьявольский блеск в его глазах.
— Дорогая, — сказал Хью, проводя пальцем вдоль её подбородка. — Я могу… нет, я скомпрометирую вас в любом месте, где вы только позволите.
— Что ж, тогда я не позволяю, — неуверенно ответила Джорджина.
— Тогда придётся довольствоваться тем, что заключу вас в объятия и буду восклицать: «Ах, Джорджина, мне никак не забыть, как сладка ваша попка на ощупь!»
– Считаешь себя самой умной?
– А что, у вас проблемы в общении с умными людьми? Так читайте больше книжек!
– Делия, вы можете мне все рассказать, обещаю, я буду на вашей стороне, что бы ни случилось. Вы так молоды и очаровательны, вы могли заблуждаться…
Я же говорила – дура.
Начни кто мне вешать подобную лапшу, я мигом бы схамила в ответ. Чистосердечное признание смягчает вину, но срок оно может только увеличить. Увы…
Делия мозгами если и обладала, то не пользовалась. А потому Керту хватило примерно получаса уговоров, увещеваний и вытирания соплей.
После чего ему были торжественно вручены несколько книг и тетрадок.
Предполагалось ей вендетту устроить, но один невинный взгляд и взмах пушистых ресниц, и я превратился в осла.
Месть порой доставляет удовольствие, но это роскошь.
В комнате царил бардак. Разодранная и разбитая мебель, свидетельствовали о бурном темпераменте владельца. О, вот это уже знакомо. Теперь обстановка напоминала место, отгуляли кооператив десять очень интеллигентных женщин благородной профессии.
Тётиюлина сумка была на месте, её даже заботливо повесили на турникет, чтобы было издали видно. В ней аккуратно лежали документы и билеты на обратный поезд, и даже в театр. А денег не было.
Вот такой попался интеллигентный вор! Хотя мог бы психануть, потому что денег оставалось, по тётиюлиным словам, «шиш да немножко». Тётя Юля благодарно обратилась куда-то в воздух: «Дай Бог тебе здоровья, добрый человек».
Даже язык татарский устроен так, что можно всю жизнь прожить – и ни разу не сказать «я»: в каком бы времени ты ни говорил о себе, глагол встанет в нужную форму, изменит окончание, сделав излишним использование этого маленького тщеславного слова. В русском – не так, здесь каждый только и норовит вставить: «я» да «мне», да снова «я»…
что вы по мне вдоль и поперек ходите, ищите другие маршруты для променада