Жизнь лепит из каждого человека нечто неповторимое. Вряд ли кто-то может понять, как события прошлого, а также взлёты и падения превратили меня в того человека, каким я была сейчас.
Отец ушел в магазин за молоком, когда я была маленькой, да так и не вернулся. Покупает, наверное. До сих пор.
Слухи - страшная вещь. И прекрасный инструмент влияния на того, кому немаловажно чужое мнение.
По словам поэта и проповедника XVII века Джона Донна, "смерть равным образом приходит к каждому, и перед нею все становятся равны".
Как сделать хорошо? Сделай плохо, а потом так же, как было.
«19.00–19.05. Быть веселым и раскованным, улыбаться людям».
Наша жизнь не может быть яркой и полноценной, когда мы живем в страхе перед тем, что могут подумать другие, вместо того чтобы просто радоваться тому, кто мы есть.
Я что хочу сказать, о чем я вчера ночью думал, пока мы ехали из Антверпена: от хороших дел не всегда бывает хорошее, а плохие дела – не всегда приносят плохое, ну да ведь? Даже самые мудрые, самые прекрасные люди не могут предусмотреть, во что выльются их поступки. Подумать страшно! Помнишь князя Мышкина в “Идиоте”?
– Знаешь, я сейчас не потяну интеллектуальных разговоров.
– Знаю, знаю, но ты послушай. Ты читал “Идиота”, так? Читал. В общем, “Идиот” меня здорово тогда растревожил. Растревожил так, что я потом художку особо и не читал больше, ну кроме всяких там “Татуировок дракона”. Потому что, – я все пытался перебить его, – ну, слушай, потом мне скажешь все, что ты думаешь, дай я сейчас тебе расскажу, почему эта книжка так меня растревожила. Потому что Мышкин всем делал только добро… бескорыстно… ко всем он относился с пониманием и сочувствием, и к чему привела вся эта его доброта? К убийствам! Катастрофам! Я из-за этого очень распереживался. Ночами не спал, так переживал! Потому что – ну почему так? Как такое может быть? Я эту книжку три раза прочел, все думал, может, не понял чего. Мышкин был добрый, он всех любил, он мягкий был человек, всех прощал, в жизни не совершил ничего дурного, но – доверился не тем людям, понапринимал неверных решений и всем этим навредил. Очень мрачный смысл у этой книги. “Зачем быть хорошим?” Но – вот что мне в голову-то вчера пришло, когда мы в машине ехали. А что если – что если все гораздо сложнее? Что если и в обратную сторону все тоже – правда? Потому что, если от добрых намерений иногда бывает вред? То где тогда сказано, что от плохих бывает только плохое? А вдруг иногда неверный путь – самый верный? Вдруг можно ошибиться поворотом, а придешь все равно, куда и шел? Или вот – вдруг можно иногда все сделать не так, а оно все равно выйдет как надо
– Что-то я не слишком тебя понимаю.
– Ну… я вот что скажу, сам я лично никогда так вот резко, как ты, не разделял плохое и хорошее. По мне, так любая граница между ними – одна видимость. Эти две вещи всегда связаны. Одна не может существовать без другой. И я для себя знаю – если мной движет любовь, значит, я все делаю как надо. Но вот ты – ты вечно всех осуждаешь, вечно жалеешь о прошлом, клянешь себя, винишь себя, думаешь: “а что, если?”, “а что, если?”, “Как несправедлива жизнь!”, “Лучше б я тогда умер!” Короче, ты сам подумай. А что, если все твои решения, все твои поступки, плохие ли, хорошие – Богу без разницы? Что если все предопределено заранее? Нет, нет, ты погоди – над этим вопросом стоит пораскинуть мозгами. Что, если эта наша нехорошесть, наши ошибки и есть то, что определяет нашу судьбу, то, что и выводит нас к добру? Что, если кто-то из нас другим путем туда просто никак не может добраться?
– Куда – добраться?
– Ты пойми, что говоря “Бог”, я просто имею в виду некий долгосрочный высший замысел, который нам никак не постичь. Огромный, медленно надвигающийся на нас издалека атмосферный фронт, который потом раскидает нас в разные стороны как попало… – Он театрально замахал рукой, будто разгоняя летящие листья. – А может, и не так уж все случайно и безлично, если ты меня понимаешь.
– Прости, но что-то я не вижу в этом особого смысла.
– Да не ищи ты никакого смысла. Может, смысл как раз в том, что такой он большой, этот смысл, что сам ты его никак не разглядишь, не поймешь. Потому что, – взметнулись брови-чайки, – смотри, если бы ты не взял тогда картину из музея, а Саша бы ее потом не упер, а я бы не придумал эту идею с вознаграждением – может, тогда и все остальные картины так бы и не нашел никто? Никогда бы, а? Так и лежали бы они в оберточной бумаге. В квартире за семью замками. И никто бы на них не смотрел. Одиноко бы лежали там, потерянные для всего мира. А может, чтоб найти их все, надо было потерять одну?
– По-моему, это скорее называется “злой иронией”, чем “божественным провидением”…
– Да, но зачем это как-то вообще называть? Не могут они оба оказаться одним и тем же?Мы поглядели друг на друга. И тут я подумал, что, несмотря на все его бесчисленные и серьезные недостатки, я полюбил Бориса и практически с первой минуты нашего знакомства почувствовал себя с ним так легко как раз потому, что он никогда ничего не боялся. Нечасто встретишь человека, который так привольно чувствовал бы себя в этом мире, одновременно и страстно его презирая и упорно, чудно веря в то, что в детстве он любил называть “Планетой Земли”.
Я знал, что женщины – существа вредные и капризные, но с грудью. Однако, никогда еще ни одна женщина не бежала от меня, сломя голову.
Это крайняя степень маразма - говорить о том, что чей-то уход, в каком бы смысле он ни случился, способен чему-то научить. Но в момент, когда после временной пустоты ты опять даешь себе команду что-то почувствовать, становится ясно, что жить дальше можно. Что, может быть, еще через какое-то время ты будешь счастливее,…
Пусть даже он использовал и бросил ее, Инга по-женски боялась причинить боль любимому мужчине.
— Я правильно понимаю, что вы обвиняете Альберта Нильса в совращении вашей свиньи? — с каменным лицом спросил Виктор.
— Не свиньи, а призового хряка!
Рассудка лишиться ей не грозит-и так не совсем нормальная.
...обида – как камень. В тебя бросили, а ты его заботливо подобрал и положил к себе за пазуху. Ещё бросили – ещё подобрал. И вот идёт человек, а ему тяжело – обиды к земле тянут, сгибают. Он уже и ползти готов, просто потому, что тянет за собой все эти чужие проступки. Зачем они тебе? Выброси, прости и забудь, освободись от них – тебе же легче будет. Но нет, он так и нёс их, страдал, мучился…
— А что, если… рай действительно существует? Но не всегда, а временами? И проявляется, скажем, как стакан воды, который тебе предложат в жаркий день, когда ты просто умираешь от жажды? Или как когда кто-нибудь по-хорошему к тебе отнесется — просто так, без всякой причины? Или ... — А что, если рай похож не на картину, вечно висящую на стене, а, например, на… лучшую песню из всех когда-либо написанных? Только пока ты жив, ты можешь услышать эту песню только урывками, случайно, скажем, из проезжающего мимо автомобиля или… из окна на верхнем этаже незнакомого дома в незнакомом квартале…
Я не спала всю ночь, думала о предстоящей поездке. Ах, эти кентавры! Сильные и неукротимые, страстные жеребцы. Совершенно точно, что там, на планете кентавров, я встречу свою судьбу. О, мой гнедой возлюбленный, я лечу к тебе! Если у него есть гарем, я разгоню его, если он привык к холостяцкой жизни, я укрощу его!
у самого дома ночь оставила первый в этом году иней.
Алиса — истинная леди. Она не ругается матом. Но я вам клянусь, она умеет матом смотреть.
Но Миронова была по характеру – конфликтер и даже на пустом месте раскопала бы причину для гнева, взрыва и оскорблений. Всем большой привет от науки эндокринологии! Комплекс власти с начинкой садизма.
— Эмоции — это наш профессиональный инструмент, Веснушка, — внезапно произнес он.
— Наш инструмент? — удивилась я.
— Да. Актерский. И мы должны им владеть в совершенстве. Ты должна научиться им управлять. И на съемочной площадке, и в жизни. Даже если очень больно.
Боль, одиночество, отчаяние – вот ключ к пониманию Ницше.
— Бабушка ненавидела черных магов. Все детство рассказывала мне страшные истории о колдовстве, жертвоприношениях и убийствах. — Должен сказать, что твоя бабушка выбрала весьма странные сказки для ребенка. — Лорд забавлялся, его веселила моя растерянность.
Фёдор Фёдорович отложил телефон, подумав, что ещё немного и он свихнётся. Потом подумал, что вряд ли это сочтут достаточным основанием для предоставления внеочередного отпуска.
«—Ты маленькая сука. — Она сделала шаг в сторону Бьянки. — Малолетняя шлюха. Кейси как раз искала причину выпереть твою жалкую задницу из команды, раз уж они с Коулом расстались. Так что я советую тебе не лезть не в своё дело и хорошо себя вести, пока я не рассказала о твоём поведении Кейси.— Воу. — Оукли хотел было вмешаться, но Бьянка уже толкнула Морган.— А я советую тебе научиться держать свои ноги сдвинутыми и отвязаться от парня, который тебе не принадлежит, или я оторву этот огромный, заражённый ЗППП, дряблый кусок кожи, который ты называешь вагиной, и скормлю его тебе.О, Боже. Это фаталии. —Ага, —усмехнулась Хейли в знак согласия. —Эй! —закричал Оукли. — Как на счёт того, что мы все, нахрен , расслабимся и выкурим косячок?»
«Если они хотят тебя достать, - написала однажды молодая Куэлл о правящей элите Харлана, - рано или поздно тебя подберут с этого шарика, словно любопытную пылинку с марсианской археологической находки. Ты можешь пересечь пропасть между звёздами, но они всё равно пойдут по твоему следу. Отправься на хранение на многие века, но они встретят тебя в новых клонах, когда ты будешь загружаться в оболочку. Они есть то, что мы раньше видели в своих мечтах как богов, - таинственные орудия судьбы, неумолимые, как Смерть, эта бедная труженица с косой. Несчастная Смерть, теперь тебе не по силам противостоять восставшим против тебя могучим технологиям видоизмененного углерода, позволившим оцифровать человеческий рассудок и загрузить его в новую оболочку. Когда-то мы жили, с ужасом ожидая твоего появления. Теперь мы отчаянно флиртуем с тобой, мрачной старухой, а сильные мира сего не подпускают тебя даже к черному входу».