Есть в этом мире специальный шик Показывать, что ты лишен души
Кролик поставил на стол крошечную чашечку и придвинул её ко мне.
– Под вашу ответственность, – предупредил он колясников.
Заглянув в чашечку, я увидел только маслянистый отблеск на самом донышке. Там не хватило бы наполнить и напёрсток.
– Вот это да! – удивился я. – Как мало.
Кролик шумно вздохнул. Он не уходил. Стоял и чего-то ждал.
– Деньги, – сказал он наконец. – Платить будешь?
Я растерялся. Денег у меня при себе не было.
– А сколько это стоит? – спросил я.
Кролик повернулся к Табаки.
– Слушай, это вы всё затеяли. Я бы ничего ему не дал. Он же совсем без понятия, этот Фазан.
– Заткнись, – сказал Лорд, – протягивая ему сотенную купюру. – И вали отсюда.
Кролик взял деньги и отошёл, бросив на Лорда хмурый взгляд.
– Пей, – предложил мне Лорд. – Если действительно хочешь.
Я опять заглянул в чашечку.
– Вообще-то уже не хочу.
– И правильно, – обрадовался Табаки. – Зачем тебе? Вовсе не обязательно, и вообще с чего это ты вдруг? Выпей лучше кофе. И булочку съешь.
Лучшее в жизни достается задаром, легко, но нельзя слишком легко обращаться с лучшим в жизни.
Запах власти пополз по всей столице, и каждому хотелось всласть надышаться им.
М-да, мрачно думала я, губу так раскатывать вредно. Она же может потом не закататься, а передвигаться с такой губой неудобно.
Деточки , не пугайтесь. Это стерильное насилие. Дубинка продезинфицирована!
самые лакомые кусочки неизменно оседают на женских столах, о чем мужчины, конечно, догадываются, но доказать не могут.
Вообще-то говоря я радовался, воспроизводя свой внутренний мир, лишь покуда не знал внешнего. Позднее же, когда я убедился, что действительность и на самом деле такова, какою я себе ее мысленно представлял, она мне опротивела и я уже не чувствовал ни малейшего желания отображать ее. Я бы даже сказал: дождись я поры, когда мир по-настоящему открылся мне, я бы воссоздавал его карикатурно.
Узнал я, что не только жить подлецом невозможно, но и умирать подлецом невозможно… Нет, господа, умирать надо честно!..
Просто есть такие люди, они… они чересчур много думают о том свете и потому никак не научатся жить на этом.
Мама дорогая… кажется, я неверно определила глубину той попы, в которую угодила. Я думала, это горное ущелье, а оказывается – Марианская впадина.
Разница между восточным и европейским образом мышления заключается в первую очередь в том, что европейский человек уверен: существует только один путь обретения истины. На Востоке же твердо убеждены, что истина обретается меж противоположностей – как раз где-то посередине.
Великолепно. Только что назвала хозяев древней рухлядью, заявив, что столько не живут, и практически обозвала их алкоголиками, пьющими от скуки.
Порой кажется, будто хуже дела уже идти не могут, но не существует запретной грани для низости, если дать ей полную волю. Вскоре на горизонте возникла фигура, будто специально созданная, чтобы стать олицетворением духа времени и нравов. Я полагаю, имелось немало таких персонажей среди мусора, который всегда всплывает на поверхность во время сильного шторма. Его звали Маурисио Вальс, и подобно всем великим людям в ничтожные времена, он был доном “никто”.
Открою тебе секрет. Девушкам надо СЛЫШАТЬ, как к ним относятся.
Ничто так не облегчает горести, как занятие, деятельное, неотложное занятие.
Басмиони... далеко не глуп. Причем неглуп настолько, что умеет это скрывать.
Дома бабушка сказала, что привезти из Железноводска московский сувенир может только кретин вроде моего дедушки.
Миром правят деньги, у кого их больше – того и уважают, а если точнее, боятся, пресмыкаются, лебезят, ненавидят. Любить тебя могут только родители, искренне жалеть, бескорыстно помогать, и то бывают исключения. Что до чужих людей, им на тебя плевать в лучшем случае, в худшем – что-то надо.
... любят не за что, а просто потому, что не могут иначе!
Попытка понять жизнь — это реальная проблема.
Не знаю! Но найду способ нагадить тебе!
— Какой страшный котенок, — засмеялся он. — А гадят котята всегда и всюду, особенно в ботинки любят… Принести?
Мнение других людей для меня, безусловно, имеет значение. И это нормально. Я живу в социуме, и мне нравится нравиться, как и любому другому человеку. Но здесь важно чувствовать грань: нормально ждать похвалы, ненормально — от нее зависеть.
Есть в сутках волшебная минута, всего одна, но зато какая! Если чего-то пожелать, все сбывается, причем почти мгновенно. Но каждый раз это другая минута, и никто не знает, когда она наступает.
Писать книги — позор, который скрыть трудно, книга сама по себе документ, и от этого никуда не деться. Позор, так сказать, приобретает масштаб.