– Убедительно.
– Потому что откатано на подопытных странах. А далее референдумы, голосования, выборы, формирование кабинета, переписывание конституции и основных законов – мир‑дружба‑жвачка!
– А наши? Они ведь с существующим режимом дружат. И сдавать его не будут, потому что он под нами ходит!
– А вот это и есть главная беда. Там – наши, там – не наши. Посерёдке, не пришей кобыле хвост, – Галиб, возле которого вся эта хренотень закрутилась! Сойдутся державы, как бычки на мостике лоб в лоб и начнут бодаться, кто сильнее. Потому что пятиться назад не умеют. И не любят. Забодать друг дружку до смерти не смогут, но рога посшибают!
На протяжении всей нашей жизни мы только и делаем, что думаем о том, что с нами случается, радуемся или сожалеем. А между тем должно пройти время, чтобы мы поняли, стоило нам радоваться или сожалеть. В жизни нет ничего застывшего, всё течёт и меняется.
Стоишь, бывало, перед зеркалом и думаешь: я такой красивый, такой умный – и никому не нужен. Ну что за жесть! А потом понял, что каждый человек такой же. Почему люди должны меня замечать, если я только себя замечаю? Вот и остальные живут в себе и 90 процентов времени видят только себя. Что из глазных окошек их черепов различимо, то и видят. Поэтому, чтобы человек тебя заметил, надо не себя ему показать, а его самого увидеть. Если хочешь, чтобы тебя оценили – наплюй на себя, заметь первым другого. Встань перед чужими окошками-глазницами и настойчиво размахивай ручками. Из дневника невернувшегося шныра
...та же мысль заставила импрессионистов, кубистов, дадаистов, сюрреалистов и прочих «истов» предпринять щедро вознагражденные усилия с целью создания хороших картин, которых не повторят ни камера, ни художники...
Внимание – все равно что котенок. Верткое и прыткое. Попробуй ловить его – намаешься. И скорее всего, не поймаешь. А хоть бы и поймал – что ты с ним делать станешь, измотав себя и его вконец? Не надо ловить котенка. Он сам подойдет к плошке с молоком.
Опасность - она все усиливает. Сердцебиение, эмоции, осязание. Все это вместе - твоё желание ощущать жизнь, поскольку в присутствии опасности невозможно не чувствовать себя живой; мир вокруг словно обволакивает тёмная дымка, самим своим существованием доказывающая - ты здесь, ты ещё дышишь
- Я- морани и уважение выказываю тем, кого сам выбираю.
И вообще, сколько я знаю чиновников, на них магия не действует, только деньги. В особо крупных размерах, как пишут в УК РФ.
У меня столько нет.
Я бы Фрэшема ближе того расстояния, на какое способен его отпихнуть, к себе не подпускал бы.
К концу войны наши мужчины не переставали возносить молитвы Аллаху, чтобы тот сохранил их от чужеземных армий… и свободных женщин! И кто скажет, чего они опасались больше?
Родители неисправимы. И считают, что их дом — лучший в мире для их детей. Наверное, это так и есть. Хорошо, что в мире есть место, где тебе всегда рады и тебя всегда примут.
Если подумать, так мне совсем ничего не досталось при перемещении в другой мир: ни обширных знаний или умений (ладно, тут уж сама виновата, что с детства только и валялась у телевизора и компьютера), ни крутой магической силы (а какие-то крохи), ни мужиков, падающих штабелями к моим ногам, ни даже мало-мальски симпатичного профессора или декана, а еще лучше директора школы.
Шестой пункт – шпионаж, был прочтён настолько широко, что если бы подсчитать всех осуждённых по нему, то можно было бы заключить, что... ни чем-либо другим не поддерживал жизнь наш народ в сталинское время, а только иностранным шпионажем и жил на деньги разведок. Шпионаж – это было нечто очень удобное по своей простоте, понятное и неразвитому преступнику, и учёному юристу, и газетчику, и общественному мнению
– Спасибо, Ольга Андреевна, – неожиданно произнес Евгений, заставляя тренера удивиться.
– За что, Женя?
– За то, что сделали из меня человека, – улыбнулся Громов, вспоминая излюбленную фразу Ольги Андреевны.
– Я всегда стремилась это сделать, – призналась тренер, а затем вновь бросила мимолетный взгляд на Таню. – А получилось у неё.
Мы живы, пока есть сердца, которые нас любят. Мы живы, пока о нас помнят.
Я просто не умела выяснять отношения.
Это была одна из кривых граней моего характера. Тут я была совершенно беспомощна. Я не могла орать в гневе. Просто громко кричать — сколько угодно. А с обидой, выясняя отношения — не могла. Горло пережимало от обиды, оно болело, стоило только попробовать протолкнуть сквозь него громкие звуки. Скандалить у меня категорически не получалось.
Не знаю, не знаю, – сказал профессор, – но обвинять во лжи того, кто никогда вам не лгал, – не шутка, отнюдь не шутка.
Все то время, пока мы играли в эту игру, я переживала из-за обмана. Я изначально была против. Ты вынудил меня… своей чертовой щедростью. По-настоящему щедростью это не было, потому что ты настолько богат, что, вероятно, даже не заметил убытка на своем банковском счете.
Фергусону еще и пяти лет не исполнилось, а он уже понимал, что мир состоит из двух царств, видимого и невидимого, и то, чего не увидишь, часто больше настоящее, чем то, что увидеть можно.
Сталкиваясь со смертью и темнотой, мы страшимся лишь неизвестности и не более того.
Происходящее в вaшей жизни в нaстоящий момент - это не просто случaйность, a результaт рaботы вaшего сознaния в прошлом.
– Ни. Одного. Гребаного. Слова. – …Мяу…
Женщина хочет, чтобы ее любили, чтобы с ней говорили и чтобы одновременно сгорали от страсти к ней. Сдается мне, что любовь и страсть понятия несовместимые.
Переоценивать противника подчас не менее опасно, чем недооценивать.
Врач не умеющий руководить — половая тряпка, которой можно крутить и вертеть. У таких людей пациенты не присмотрены и средний медперсонал не следит за своими обязанностями. Про младший вообще молчу. С ними и разговор надо ставить командирским тоном и лексикон вырабатывается, как у бывалого зека.