Сделай любезность, отряхнись и держи себя как подобает дебютантке. Даже если тебя толкнули в грязь, надо лежать с высоко поднятой головой.
Как поразительно устроен человек, если он выносит самое невыносимое!
Риск?
А риск всегда есть. На голову упадет кирпич или ДТП случится. Или дефолт. Или ковид. Или — еще лучше — просто откроешь дверь дома, который тебе достался от бабки по наследству. Войдешь, и улетишь к чертовой матери в другой мир.
Творческий беспорядок - не обязательно признак гениальности. Иногда это просто беспорядок.
Неважно, что что-то идет неправильно. Возможно, это хорошо выглядит.
... за последний месяц Света набрала семь килограммов и перестала напоминать связку хвороста.
Вбиваясь в меня с огромной мощью, он дарил наслаждение не только членом и отростком, но и тем, что его яйца ударялись о мой клитор
Вечно у меня впереди бегут эмоции, а только потом подключается логика. Нет бы сначала подумать! А потом уже рот открывать, чтобы не опозориться!
Чтобы бояться смерти, нужно, чтобы для начала тебя что-нибудь привязывало к жизни.
Человеческой натуре свойственно обвинять кого угодно, только не себя.
Невозможно объяснить здоровому логику больного.
- А ведь мог бы побывать, если бы захотел, - сказал Оп. - Он ведь способен переноситься куда угодно в мгновение ока. Вот почему сверхъестественники терпят его штучки. Они рассчитывают в конце концов докопаться до этих его свойств. Только старина Дух стреляный воробей и ничего им не говорит.
- На самом деле его молчание объясняется тем, что ему платят транспортники, - вмешался Максвелл. - Им нужно, чтобы он держал язык за зубами. Если он расскажет о способе своего передвижения, им придется закрыть лавочку. Люди смогут переноситься по желанию куда захотят, не обращая внимания на расстояние, будь то хоть миля, хоть миллион световых лет.
— Как человек, я извиняюсь. Да что там извиняюсь! Каюсь, — криво усмехнулась я, глядя ему в глаза. — Как журналист — нет.
— Как человек, я принимаю извинения, — услышала я ответ, сопровождающийся красивой улыбкой, которая тут же исчезла. — Как инквизитор — нет.
— Это хорошо. — вздохнула я, глядя на часы. — Мне, как человеку, на душе стало гораздо спокойней. Зато журналист уже замер в предвкушении.
— Идеальный ашшорский князь, — буркнул я. — Всех-то желаний, чтобы царь ему что-то дал, даже если не по пасти кусок, а сам будет только спать и гадить.
-Ну, Ксения, рассказывайте, как вы познакомились?
Сеня мельком взглянула на меня и выдала:
-Утром в постели.
Он бы и сам рад отправиться на поиски некроманта, но обязан беспрестанно изображать ценителя красоты у всех модисток города. Ведь муж и отец это не только кошелек, но и мужской взгляд на наряд, который, впрочем, часто игнорируют с фразой «что б ты понимал, это ж мода!».
— Я сварю кофе. — У меня только растворимый. — Значит, растворю.
Мы, психи, такие. Убьем терапевта, а потом сидим и нервно чешемся — чем же мы его убили-то?
У нищих -- нет убеждений.
Я рано поняла, что быть хорошей чрезвычайно невыгодно. Что это самая хреновая идея – быть хорошей. Чем лучше человек, тем больше к нему требований. С каждым хорошим поступком окружающие будут ждать большего, большего, еще большего! Это ненасытная прорва, которая никогда не наестся. От хорошего человека ждут безупречности, а стоит ему оступиться – и его не простят…
– Если Найрина полюбит аристократа, я не скажу ей ни слова. – А что сделаешь? – спросил Герман, чувствуя неожиданную злость. – Убью его сам, – предельно честно ответил лорд Сайрен.
- Все-таки иногда тяжко, - говорит она, - жизнь какая-то плохо выносимая.
Да что тут думать? Предложение руки и сердца нужно делать! Ну где вы, Степан Борисович, жену лучше найдёте? Я ж и постирать, и приготовить, и погладить, и спину заговорить, и конкурентов проклясть. Жена-ведьма — просто незаменимое в хозяйстве приобретение!
У меня даже котик теперь есть.
— Угомонитесь, он же старпёр.
— Да брось ты! — девочки поглядывали искоса. — ВОЗ продлила молодость до сорока четырех.
...после предательства жизнь не заканчивается. Заканчивается все – боль, слезы, истерика, а жизнь катится своим чередом, перемалывая в труху то, что нам в прошлом казалось сверхважным.